*** qaaa

 Скитаясь по пастбищам этого мира, 

Без конца раздвигая высокие заросли, 

Я стараюсь найти быка 

Вслед за мастером Какуаном

Вдоль безымянных рек, по запутанным тропам 

Я в горах пробираюсь далеких. 

Мои силы уходят, нет мочи терпеть, 

Не могу отыскать быка. 

И лишь ночью в лесу слышен хруст саранчи. 

       Кажется я впервые осознал бездверную дверь Мумона, как принцип справедливости. Принцип входа в мир духа, мир с абсолютной системой координат очень прост, ты сам создаёшь в него дверь. Ты эволюционируешь до такого уровня, при котором если бы его ещё не существовало, ты был бы просто первым существом во вселенной, закладывающим его основание, создавая дверь, ты создаёшь и то, что за ней. Но поскольку мир за дверью существует, ты, дорастая, открывая его de novo, просто присоединяешься. Имитация, научение, случайность, наследственность не пройдут. В мире материальном этот принцип справедливости реализуется очень опосредованно и разве что статистически, в глобально эволюционном плане. Индивидуальная жизнь любого существа и даже вида, а скорее всего и любой формы движения материи ценится одинаково, Пушкин ты или коала в охваченном пожаром австралийском лесу, вирус или человек, ни один атом не отклонится от своего пути ради тебя. Законы природы существуют как факт, им нет дела до твоего или чьего либо пути, сможешь обойти - обходи, не сможешь - результат с точки зрения физических законов в общем-то тот же. За неимением выбора, солнце сияет над миром, где ничто не ново. Мир культуры находится где-то посредине. Одним концом уткнувшись в броуновское движение, другим - открываешь дверь в себе. Это пересечение миров усложняет всё. Имитация проскальзывает, но чаще всего не на долго, научение требуется, но только, чтоб его превзойти, случайность - not curable but treatable, со статистикой вероятностей можно работать, хотя риск есть всегда. Но самое главное, та же двойственность, и даже множественность, присуща самой системе координат пространства культуры. Однозначной определённости законов мира физического и координат мира духовного в ней нет и, вроде, общий вектор есть всегда, но он так колышется, так отрицает сам себя в постоянном смешении и противоборстве вечности и времени, что становится вектором какого-то странного аттрактора, вращающегося в циклах вечного не-возвращения и остаётся только примириться с вечной неопределённостью и не гарантированностью твоего творческого существования, впрочем, это судьба всего живого, эволюционирующего. 

     Когда-то творчество начиналось с древних религиозных гимнов, форма вдохновлялась смыслом, смысл и форма были едины. Но потом человек, не вдохновлённый смыслом решил тоже запеть. Точнее, не так. Он пел и до этого, сегодня это называлось бы фольклором, и по уровню его песни можно было бы отнести к прикладным искусствам. Но потом он же осмелился не признавать смысловую градацию, которой сам, на самом деле, никогда не чувствовал, лишь  поддавался внушению сначала чувствующих, а потом таких же не чувствующих как он, но возведших осмысленное в уже мёртвый ритуал. И началась медленная революция постепенного отделения формы от смысла, сопровождавшаяся сначала плодотворной секуляризацией, позволившей охватить творчеством всю градацию смыслов, доступных человеку, все сферы его бытия и, заодно, наконец-то создать искусство в чистом виде, а потом, по универсальному для всех культур закону истощения, опускания смыслов, всё больше переходить от восходящей эволюции смыслов, к развитию формы. И вот уже созидатели смыслов становятся фольклором, приравниваясь к частному мнению, которое, как задница, есть у каждого. Эволюция смысла бесконечна, гораздо более многогранна и глубока, чем эволюция формы, но она не возможна в мире, где до смысла дотягиваются лишь не многие, когда у них нет возможности оценить её движение по той самой абсолютной шкале координат, на которую она претендует. Ограниченность пространства смыслов культуры, определяется, прежде всего, исчерпаемостью общедоступных смыслов, способных восприниматься хотя бы избранным кругом, сознание которого, как и всех прочих, детерминировано существующими шаблонами, а творцы новых смыслов толи перестают рождаться, толи становятся не находимы в потоке слов. Читая Достоевского ли, или Бердяева, чувствуешь, что они лишь ставят великие вопросы, открывая безбрежные смысловые просторы, на которые не ступала ещё нога человека. Значит следующие поколения должны их осваивать, должны отвечать на эти вопросы и ставить новые, если же эти вопросы не разрешимы в измерении нашего мира, то выйти из него, потомки должны переосознать их прозрения, опираясь на новый опыт, пройденный человечеством. Но всего этого не происходит. Сама постановка вопроса становится высшим достижениям, после начинается деградация смыслов. Никаких следующих поколений не приходит. Возможно, потому что эти вопрошающие стоят на грани смыслов, вообще способных восприниматься секуляризованным сознанием, дальше уже только мистические тексты, автоматически исключающиеся из пространства культуры, как целого, принадлежащие сегодня лишь незримым одиночкам, и иногда находящие благодарных адептов среди экзальтированных тётечек, посещающих семинары современных сект и прочих представителей духовного фольклора. Эволюция формы, при всём уважении к пройдённому человечеством пути, проще, но ограниченней, она расцветает на закате кристаллизуемой угасанием смыслов культуры, когда развитие её входит в берега тех замкнутых земным культурным опытом шаблонов, которые в принципе способны возникнуть только в рамках этой ментальности и определяются только теми основными направлениями и формами самовыражения, которые были созданы этой культурой ранее, включая и процесс отрицания предшествующих форм. У традиционных культур эти шаблоны воплощаются в каноны и ритуалы, застывая в почти полной неподвижности в ожидании полного исчезновения с лица земли вместе с породившей их культурой. Но западная культура пошла путём полной секуляризацией культуры, избавлением её от каких либо канонов, одновременно технологическим развитием объединив человечество во всемирную культуру, получив доступ к опыту всех других культур, когда либо существовавших на Земле. Приняв идею прогресса и бесконечного поиска новых форм, она в своей творческой самореализации освободилась от всех ограничений старых канонов, и, кроме того, создав вечную всемирную цивилизацию, ставшую новым этапом эволюции человечества, поставила свою культуру в условия неведомые ранее никаким культурам прошлого - условия земного бессмертия. Всемирная цивилизация уже никуда не денется, пространство не расчистится для чего-то принципиально нового, но в рамках культуры мировой цивилизации, с другой стороны, доступно всё, и будет доступно всегда, хочешь застывай в неподвижности, хочешь играй в бисер семплируя уже созданное, хочешь открывай что-нибудь принципиально новое или реанимируй хорошо забытое старое. Культура цивилизации, культура после смерти культуры, культура вне времени и пространства. 

     Некоторое общее направление развития культуры существует, хотя всё время кажется, что существовало до недавнего времени, но уже нет. Диверсификация её форм, невиданная в истории человечества самореализация в поиске средств и форм самовыражения. Исчерпание смыслов пришло к их полной и принципиальной слепоте в модернизме, постмодернизме. Величие духа Достоевского всё равно уже никто не превзойдёт. Он подобен мессии, создавшей религию, она может жить в её адептах, но общий ход развития культуры предполагает общее же её глобальное поступательное развитие, а для этого нужен следующий мессия, который продвинет созданное Достоевским выше, на следующую ступень. А появление такого мессии не возможно, значит это направление исчерпано. Поиск же новых форм - более демократический и доступный процесс. Вообще эту эволюцию от смыла к форме можно описать, как процесс последовательной демократизации культуры. От мессий, к вершинам духа, аристократам культуры, от святых и просветлённых, к гениям, художникам и, наконец, учёным. Смысл демократизации не только в снижении уровня культуры, такая интерпретация этого процесса несколько однобока, и процесс демократизации не приводит к снижению уровня культуры сам по себе, я не вижу никаких причин для светочей духа не рождаться и не творить сейчас, в демократической культуре, быть наконец вознаграждаемым  благодарным человечеством при жизни. Если они не рождаются, это результат каких-то собственных процессов культуры, параллельных демократизации, аристократизм прошлого держался на появлении таких светочей, а не-демократизм лишь на том, что 99% человечества боролось за существование и было безграмотным и тёмным. Или проблема в поп культуре? Она тоже всегда существовала в виде скоморохов и лубочного искусства, а какое дело было бы Достоевскому-2 до поп культуры вообще? Демократизация подразумевает прежде всего вовлечение гораздо большего числа людей, вносящих свою созидательную лепту, в развитие культуры. Великие единичные деятели были скоростными паровозами, дарившими людям простирающиеся вокруг бескрайние невозделанные просторы, миллионы человек, вовлеченные в поиски своих малых смыслов и вариантов форм возделывают пространство культуры гораздо более тщательно, работают не вглубь и вдаль, а вширь. Само творчество форм приближается к научному творчеству в энциклопедизме Джойса, в культурологической осмысленности творений Малевича, в интеллектуальности концептуального искусства. Даже создаваемые образы духовно просветлённых людей Достоевского становятся персонажами либо недостоверными с точки зрения реалистично описываемой картины мира, либо редуцируемыми до дивана психолога. Чтобы они стали реалистичны, нужно самому достичь их уровня духовного развития. А вот лишние люди, Онегины, Печорины, все до одного персонажа Толстого, чётко реалистичные функции места, времени, возраста, пола и содержания мочевины в крови, не говоря уже о пукающем Блуме, как амёбы, дрозофилы, культура недифференцированных клеток, в виду своей простоты, они хорошие экспериментальные объекты для фундаментальных биологических исследований, на них можно открывать самые фундаментальные реакции и механизмы. Поиск вершин в героических эпосах сменился маленьким человеком, само по себе хорошо, когда оптика человеческого творчество наконец увидела бездны в душе реального человека, разверзающиеся средь повседневности, но потом человек стал реально маленьким, потом духовный поиск сменился психическим, развернувшись паноптикумом сюрреалистических безумий, и, наконец, модерновым осмыслением влияния на "духовный мир" персонажа его пищеварения и газоотделения.

       Однако, в какой-то момент, оторвав взгляд от горизонтов, за которыми останутся никогда уже не изведанные дали, приняв точку зрения неприкаянных, потерявшихся в раздробившемся и потёкшем пространстве смысловых координат, понимаешь, что формы, взращённые трудами поколений гениев новой эпохи, тоже могут стать смыслом. Мы приняли любую систему координат за частное мнение. У нас остались только слова и образы, а ведь вот уже столетие конвенционалисты, от Дона Хуана до Пуанкаре из непредставимых глубин реальности несут нам весть: мир в его непосредственности не познаваем, мало того, его просто не существует, мир рождается на границе субъективного и объективного и мир определяется языком, которым мы его описываем. Из хаоса непознанного и неосознанного воплощаются в сфере сущего, проявленные в нашем сознании и факты, открытые наукой, и образы созданные языковыми и повествовательными моделями Джойса, Пруста, Чехова, Набокова. Да, с одной стороны, с точки зрения направленной эволюции, Джойс, быть может, проводит черту в заключительном аккорде языкового коннектома всей культуры человечества, но ведь нашей культуре всемирной цивилизации предстоит существовать вечно, можно пользоваться этой возделанной территорией, без претензий стать новым паровозом. Язык для нас оказывается столь же важен, как и древние дольние смыслы, а вместе с ним, и с тем, какие задачи он решает в мир входит окончательная многопараметричность смыслов, путей развития и поисков выражения истины. 

    А был ли мальчик? Существовали ли вообще дольние смыслы? В духе и разуме исключительных единиц, как это всегда бывает в аристократические эпохи культуры, да. А стоит отвести от них взгляд, эти смыслы всегда трансформировались в те же стереотипы, фарисейские канонизированные законы, сковывающие духовное познание и творчество рамки ценностных и эстетических установок, которые разрушают и Ницше в смерти богов, и Бердяев в "Философии свободного духа", и Джойс в постмодернистском обыгрывании старой патетики. Разрушая формы, возрождают дух, потому что не для того эти формы создавались когда-то, чтоб служить рамками и канонами, их героический пафос давно уже присвоили себе фашисты. Есть ведь ещё одно необходимое для творчества качество, более важное, чем глубина смыслов, оно должно быть по крайней мере - живым. Но многопараметричность, многомерность координатных шкал приводит к тому, что быть просто носителем смыслов становится недостаточно, будешь петь "языком первых песен", и тебя уже никто не услышит. Нужно находить свои новые формы. Хочешь, чтоб тебя услышали, нужно попасть в тренд времени, быть в резонансе с временем и местом, в вечность если попадают, то через актуальное, и вроде теперь оказывается, что всегда так было. И хаос материального мира продолжает существовать в культуре, Spotify как-то выделил несколько групп по тысяче случайных слушателей, у которых рейтинг, ранжированный по алгоритмам предпочтений и популярности, рекомендовавший им новых исполнителей не выходил за пределы одной их группы, то есть самоорганизовывался автономно, изолированно. 40% музыкальных исполнителей, становившихся самыми популярными в различных группах оказались разными, самоорганизация рейтингов каждый раз создавала уникальные комбинации хитов, даже менеджмент созданного имеет значение, даже хаос случайного мельтешения в медиапространстве. "Дублинцев" отвергли 40 издателей, Джойс потратил 3000 франков на почтовые расходы, налоги, билеты на поезда и пароходы, так как вёл переговоры о книге со 110 периодическими изданиями, 7 адвокатами, 3 компаниями, 40 издателями и бесчисленным количеством литераторов, прежде чем нашёл одного, готового его книгу издать. А если бы не нашёл? Существует ли вообще сейчас общий ход развития искусства? Быть может все уже разошлись на свободно творящих индивидуумов, вне времени и пространства, как и положено в вечной культуре, а те тренды, что мы видим - естественный самоорганизующийся детерминированный хаос, в котором по закону Парето всегда будет распределение известности, влияния, популярности, трендов не одного, так другого. Быть может Джойс приготовил субстрат для бесконечных индивидуальных творческих отражений мира? И движение в тренде сегодняшнего развития творчества уже не коррелирует с его ценностью, а просто отражает один из его множества свойств? Социальная значимость - 8 балов, литературная новизна - 4 бала, смысловое наполнение - 7 балов, культурная значимость, из чего бы она не складывалась, но отражаемая просто популярностью и культурным воздействием на современность - 3 бала… У меня был знакомый учёный-отшельник, который живя в лесу занимался схемотехникой, и доказывал, что человечество изобретя электронику перестало развиваться в схемотехнике дальше, а через схемотехнику со сложной нелинейной топологией оно должно было бы сделать несколько фундаментальных открытий, которые стали бы революцией для самой нашей картины реальности, эти открытия отшельник сделал сам, но уже некому их даже проверить. Мир одновекторной истины, справедливости бездверной двери Мумона ушёл в прошлое? Хотя нет, погодите, его же никогда и не существовало в мире культуры, в мире людей, эта дверь вообще предназначена для коммуникации с богом, а не с людьми. А то, что имя Мумона дошло да сегодняшних дней, так это отдельная шкала культурного влияния, функция времени и места. Бодхисатвы тоже занимаются творчеством. Мне всегда было интересно даже больше чем само содержания их творчества то, если какая-нибудь из их рукописей попадёт из хранилищ Шамбалы в мир, какая судьба её ждёт в миру? Я не говорю сейчас не о том, существуют ли они вообще, а о том, что ждёт в нашем мире труд, созданный в настолько иной эволюционной системе координат, что мы в принципе можем сразу приравнять её для себя к вечности.  

     Да, опыт предшественников абсолютно необходим, он создаёт нашу реальность, но есть и другой опыт, непосредственный, создающий новое, не сводимое к сумме созданного ранее. Хотя, кто-то скажет, это новое создаётся исключительно индивидуальным осмыслением созданного ранее, включая его отрицание, подчиняясь общему ходу развития культуры, но кроме этого источника новому взяться неоткуда, другого пути, других степеней свободы ни у кого нет. Пространство культуры создаётся исключительно средствами самой культуры. И в большинстве случаев он будет прав, вновь созданное вне опыта предшествующих творений будет просто вторично и не будет представлять никакой ценности для мира. Но я снова вижу город отдельно, путников отдельно. Иногда мир берёт что-то создаваемое ими, иногда нет, тогда их творения служат лишь вехами их собственного пути, а потом занимают своё место на полках вечности.