*** gaaa

        Мой постоянный школьный статус был - "сам по себе". Правда, об этом определении и всей сопутствующей классификации я узнал уже в последнем классе. В начальных классах было хорошо, это были лучшие годы, школа себя, можно сказать, оправдала. Начальная школа находилась в отдельном крыле здания, куда мы позже, повзрослев, уже никогда не заходили. Я не помню за все семь лет более позднего воспоминания об этом крыле. Быть может потому что это было не совсем удобно, если б мы там появились, к нам бы сразу кто-то подошёл и спросил, что нам нужно. Теперь это крыло мне изредка снится, как все те места, в которых я должен был обязательно побывать ещё раз, ещё раз увидеть, потому что они остались в древне мифологических пластах памяти, будто воспоминание об иной жизни, но ведь они реальны, они существуют. Воспоминания, искажённые полустёртой от времени памятью и снами совсем размывают картину их физической реальности. Эту материальность надо восстановить, хоть раз увидеть их или то, что теперь на их месте, но увидеть ещё раз, иначе они всегда будут в сознании слепым пятном сновидения прошлого, отбирать мысли и высасывать энергию чем-то похожим на постоянную ностальгию.

        Знания в первых трёх классах оказались так легкодоступны, что можно было не заботиться об учёбе вообще, я был здоров, силён и умён, в борьбе я всегда побеждал, иногда сразу двоих одноклассников, я веселился так что со мной приходилось вести разъяснительные беседы, чтоб меня утихомирить. Кажется, это ещё тот период жизни, когда я был нормальным. Но с четвёртого класса, как только нас переселили в основное крыло, школа стала зоной. Подросла быдлота. Школа стала не тем местом, где можно быть самим собой, перед тем, как что-то сказать или сделать, надо было лишний раз подумать, с задних парт может раздаться быдло-голос с прямой и незамысловатой критикой, сопровождаемой угрозами физической расправы. Кто-то начал ходить в секции, изучать какие-то единоборства, уже тогда я, по сути, постоянно общался с теми, кто потенциально мог меня побить и я это знал. Одноклассник, придя утром в школу не в духе, с силой оттолкнул меня от входной двери, чтоб пройти самому. Рядом был старшеклассник, который за меня почему-то всегда заступался, я запомнил его плохо, если б не этот эпизод, он вообще стёрся бы из памяти, но тот случай вытягивает его из небытия забвения и я припоминаю, что он иногда даже о чём-то со мной разговаривал, он схватил этого обуревшего одноклассника и популярно объяснил ему, чтоб тот больше никогда меня не трогал. Когда же старшеклассник ушёл, одноклассник подошёл ко мне и пригрозил, что если старшеклассник ещё раз подойдёт к нему, он меня прибьёт. Сейчас меня туда, я б просто ходил с чем-нибудь тяжёлым, чем можно с размаху раскраивать черепа. Интересно, что мне не приходило в голову иметь нормальные взаимоотношения с тем, кто меня побил, угрожал или "наезжал", мне казалось это естественным, базовым понятием о человеческом достоинстве, но я с удивлением видел, как мои одноклассники на следующий же день общаются, как ни в чём не бывало с теми, кто их ещё вчера бил и унижал. В школе, вокруг школы за углами и на районе стали шляться голодные выродки из семей алкашей, стрясающие деньги с младших, не найдя ни у кого денег один такой амбал, когда друганы уже начали его звать оставить нас и идти дальше, заорал дебильно-гортанным голосом, в перестройку ставшим голосом всех новых русских: - Да я хочу жраааать! До последнего класса я носил деньги в носке, оставляя в кармане мелочь на транспорт и на откуп. Правда, так как я с младших классов практически не гулял и вообще не ходил по потенциально опасным местам в опасное время, меня ни разу не шмонали. Иногда во дворе школы собиралась толпа, подойдя ближе можно было увидеть, как подонок избивает ногами свою жертву, потом уходит, толпа остаётся смотреть на скорчившегося на земле избитого, который не может вздохнуть из-за удара ногой в живот. Насмотревшись, толпа постепенно расходится. Не смотря на то, что у меня был опыт, когда меня защищали, этот опыт бал настолько исключительный, что я даже не знал как на него реагировать и как его осмысливать. Ну, по крайней мере тогда не было ещё сотовых телефонов. Казалось бы, куда может эволюционировать безразличие и бездействие? Ан может, можно это всё ещё начать записывать по приколу. Использовать как развлечение не пассивно, а активно. Не знаю, насколько это распространено сейчас в русских школах, все как один достают телефоны, как во всех американских фильмах, или только самые пассивно-отмороженные. С другой стороны, это конечно можно использовать и во благо, в суде над быдлом, но не думаю, что они записывают ради этого. 

         Где угодно в школе или на улице в её окрестностях могли подбежать двое, ударить, а потом первый мог сказать второму: - "Не, это не он", - и они бежали как ни в чём не бывало дальше, или же не сказать, просто выбежать на встречу из-за угла дома, ударить с ноги по голове, и ты молча уходишь поскорее куда-нибудь подальше и ближе к людному месту. Я их всех знал в лицо, все взрослые имевшие дело с улицей - продавцы, дворники, вахтёры их тоже знали, угощали их квасом, пропускали через проходную судостроительного завода с пропускной системой, когда те шли через завод на рыбалку, нежно и с улыбкой журили, когда они обчищали карманы сверстников и на глазах у всех запугивали их. На физкультуру приходилось опаздывать, потому что в раздевалку приходилось заходить только через несколько минут после начала урока, всю перемену там веселилась быдлота из класса, у которого физра была перед нами, играли в футбол портфелями моих одноклассников, вытрясали их содержимое на пол, чтоб найти чего-нибудь стоящее, что можно забрать, придумывали издевательства. Физрук делал вид, что ничего не происходит. Открытие новой школы №74 разрядило обстановку, все школы округи отправили туда столько отребья, сколько смогли, школа, самая красивая, большая, новая и современная в округе, казавшаяся мне такой красивой, каких я никогда ещё не видел, стала притоном, как в фантастических американских фильмах про школы-гетто, о школе делали репортажи в местных новостях, когда журналистка и представитель школы у которого брали интервью запирались в журналистском микроавтобусе, а всё увеличившаяся толпа школьников снаружи грозила разнести автобус или перевернуть его.

        Свободно вздохнуть получилось только в последних двух классах, когда вся быдлота ушла, обязательными были только восемь классов школы из десяти. Наконец, стало возможным быть собой, по крайней мере школа перестала быть для меня зоной. Они все появились в школе ещё только один раз - на выпускном, испортив его. Охранники, которые должны были пропускать только учащихся и их родителей, пропускали всех, и их рыла замелькали среди людей за праздничным столом, а самые левые уличные отморозки, которые и не заканчивали эту школу, потому что я их видел в первый раз, пьяные бродили по коридорам и прикатывали наряженных выпускниц. Как-то в последнем классе, когда мы вечером ехали с подготовительных курсов универа, к нам на набережной привязалась пацанва из Комсомольска-на-Амуре. Один спросил меня, кто я по жизни. Я представления не имел, в чём заключается сам вопрос, и он разложил мне всю уличную иерархию, к которой я не имел никакого отношения, потому что не имел никакого отношения к улице вообще, но тогда и для меня нашлось в этой иерархии место, я был "сам по себе". Никаких других названий я не запомнил, они меня не касались, запомнил только своё. Так вот кем я был всю дорогу, я и не знал. Все эти эксцессы с быдлотой, подонками, дебилами, уличной швалью были на самом деле довольно редкими, я не общался с теми, не шлялся там, и не вёл себя так, чтобы нарываться на подобные истории.  Но всё это создавало мой тот самый типаж - "сам по себе", и по видимому не только мой, но и, по умолчанию, всех нормальных школьников, которые все скопом стали "сами по себе" в быдло-криминальный иерархии установившейся в школе и на районе. Интересно, правда ли американская школа так дифференцирована, как показывают в американских фильмах, или это художественный вымысел? По крайней мере наша русская школа была гораздо более серой и разрозненной, за исключением быдлоты, умевшей собираться в стаи, мстить, а также обладавшей всем свободным временем мира, сдобренным скукой. Такой уровень самовыражения, как в фильмах у американских школьников был не возможен не потому, что запрещали взрослые, возможности проверить уровень дозволения со стороны взрослых просто не было, любой, кто хоть как-то выделился бы своей индивидуальностью, сразу привлёк бы внимание вечно скучающих подонков, глаз которых просто скользил по нашей безликой и безгласной массе "самих по себе", отчаянно не находя, к чему можно было бы прицепиться. В этой массе появлялось много и тех, кто ходил во всякие секции и мог дать отпор, но, как однажды объяснил мне тот самый одноклассник, который когда-то оттолкнул меня от двери, в какую бы ты секцию не ходил, главное было - не нарываться. Защитить себя, если есть прямая опасность, и бежать, когда есть возможность. Это только с теми кто слабее, типа меня, он готов был стоять до последнего. Не нарываться значило, в том числе, не выделяться. Я остался "сам по себе" и сам публикуя собственные книги и выигрывая собственные гранты. В институте делили какое-то многомиллионное оборудование, на которое находились серьёзные и достойные получатели, приглашали в какие-то многомиллионные гранты, вообще всех, кроме меня, я один остался "сам по себе", или как я называл это - "хер с горы". Интересно, что в школе я всегда прекрасно чувствовал удушье этой зоны, осознавал патологию обстановки вокруг себя и знал, о какой школе я мечтал,  о школе, в которой я мог бы быть самим собой. Уже в универе Ленка Белошицкая рассказала об их специализированной школе и классе с естественно-научным уклоном, который закончили лучшие из моих однокурсников, где мальчики встречая утром одноклассниц целовали их в щёчку. Меня удивило, что такой мир существовал в моё время в этом городе, но для меня это было то же, что прекрасные съёмки с воздуха австралийских прерий с бегущими по ним стадами диких животных или репортажи с орбитальной космической станции, картинки из другого мира, и если австралийскую прерию, а возможно и космическую станцию я ещё могу когда-нибудь увидеть своими глазами, то такой класс уже никогда. Интересно, кто-нибудь из моих одноклассников чувствовал себя, так как, я или им было, в принципе, норм?