*** eaaa

         У этой страны чудесный запах. Вообще не бывает, чтоб страна была совершенна только в восприятии одним из органов чувств. Если хотя бы изредка вы ловите глазом разбитый тротуар, вытоптанный газон или рассыпанный мусор, в другой раз вы уловите носом запах грязного угла, машины дымящей без ограничений или бомжа в общественном транспорте. Новая Зеландия - пример эталонного совершенства со стороны всех органов чувств. Кто-то оспаривает это, называя, например, самой чистой страной мира Сингапур, но это вряд ли - перенаселённый азиатский мегаполис, уверен, они достигли максимально возможного для них совершенства, но теоретически невозможно сравниться с Новой Зеландией. 

Если у кого и получится приблизиться, то это будет небольшое очень обеспеченное и не перенаселённое государство, быть может Люксембург, хотя, скорее, больше шансов у отдельных городов Нового Света, самых прогрессивных и постиндустриальных, построенных уже по новым стандартам, Портленд, штат Орегон, австралийский Брисбен. Когда-то я чётко улавливал запах страны первого мира, причём его не было ещё даже на паспортном контроле, когда я ещё не ступил окончательно и законно на землю этой страны. Но как только я проходил паспортный контроль и по коридору входил в зал аэропорта уже на внутренней стороне страны, я, войдя в двери зала, сразу влетал в зону этого запаха. До сих пор не знаю, что это, по этому позволяю себе даже мистические теории о восприятии мною через запах самого эгрегора страны. Хотя, быть может, это просто сочетание используемых в стране качественных строительных материалов и покрытий, кафе, healthy shops с натуральной косметикой смешанное с запахом кондиционированного воздуха. Но в последние годы я заметил, что пропускаю момент перехода через паспортный контроль цивилизованной страны, значит так чётко чувствовать запах стран первого мира перестал. Думаю, причина в размытии границ цивилизации. Если в девяностые ты уезжал из полного гадюшника в России или Китае и приезжал в абсолютно стерильную Новую Зеландию, то теперь даже Москва на ресурсы всего крепостного континента-России создала аэропорт не отличающийся от аэропортов стран первого мира, а пересадки во всяческих Таиландах совсем размывают картину, куда отнести эти аэропорты, такие же идеальные, бесконечные, с мягкими ковровыми покрытиями. Это уже не Таиланд, Москва или Сингапур, это единое всемирное пространство цивилизации, в котором аэропорты часто не слишком отличаются друг от друга. Пока страны второго и третьего мира подрастают снизу, дотягиваясь отдельными своими уголками до универсальных вершин цивилизации, с другой стороны мигранты наводнившие Новую Зеландию подтачивают новозеландское совершенство сверху, уже то тут, то там встретишь валяющуюся пластиковую бутылку или размотанную по полу бумагу в общественном туалете. Но в свой последний прилёт я почувствовал запах Новой Зеландии не в самом аэропорту, а уже на улице, когда мы шли к машине. Стерильно чистый асфальт, такой, что можно встать ногами в уличной обуви на тёмный бархат и на нём не останется следов, потому что в стране вообще нет пыли, я обычно ранжирую страны по уровню совершенства глядя себе под ноги - на углы между тротуаром и дорогой, на брызговики больших общественных автобусов, в худшем случае - на состояние газонов. В стерильных странах нет пыли прежде всего потому что нет обнажённой земли, даже во время строительства место земляных работ огораживается и постоянно поливается водой, а сразу после их завершения земля посыпается семенами травы, которая прорастает за несколько дней или посыпается специальными деревянными цепками, мягкими, как покрытие беговой дорожки. И вот я иду по асфальту где не видно ни единой пылинки даже в сочленениях плит тротуара или между бордюром и дорогой, где даже брызговики автобусов выглядят как новые. И вишенками на торте всего этого - то плод магнолии, то жёлтый лист баобаба на асфальте, то иголки огромного хвойного дерева рассыпанные по тротуару. Новозеландский город пахнет природой. Когда проходим через центральные улицы районов, где под общим козырьком расположились ряды кафешек, ресторанов, магазинчиков, агентств по недвижимости или туристических бюро, к запаху природы добавляются запахи распахнутых на улицу кафе с ароматом свежемолотого кофе и выпечки, чесночного хлеба, азиатской еды, когда проходишь мимо китайских ресторанчиков, и снова природы от свежескошенной травы только что постриженного газона, а то и какого-нибудь цветущего дерева, когда попадёшь в зону его аромата. И если в таком большом городе, как Окленд, ты чувствуешь это потрясающим достижением постиндустриальной цивилизации, то маленькие города, вроде Данидина, выходят за приделы восприятия своего постиндустриального совершенства. Просто кусочек идеальной цивилизации будущего лежит среди природы и никак с ним не конфликтует, природа свободно входит в него и живёт своей жизнью вместе с людьми. В таком городе ощущение комфорта настолько пронизывает каждый его уголок, что кажется - останься здесь жить и жизнь пролетит как одно мгновение. Мало того, воспоминание об этом городе имеет смысл забрать с собой после смерти, этот оазис земного совершенства вполне может стать частью вселенской памяти. 

Несколько минут назад я прошёл по центральной улице города от своего общежития до Октагона - небольшой центральной площади имеющей форму шестигранника, стороны которого образованы тёмной готической церковью, зданием городской администрации в стиле классицизма, современными зданиями и торцами центральных улочек, с непрерывным рядом двух-трёхэтажных строений, под общим навесом которых город живёт жизнью антикварных лавок, крафтовых магазинчиков авторских кукол, столиков кафе, баров, выкатанных на улицу лотков букинистических магазинов с распродажей книг "Всё по 50 с".  Улицы доходят до площади и поворачивают под острым углом обратно вглубь города, оставляя на изгибе, служащей стороной Октагона своё уникальное представительство, которым они презентуют центральной площади, а значит и всему городу, своё уникальное "Я": Manchester unity chamber 1933, городской театр, городская публичная арт галерея, кафе "Чертополох".  Сама площадь это не пустое открытое пространство, а почти парк с чередой соединённых лесенками террасных лужаек, на которых сидят и лежат люди, укрытые тенью больших деревьев,  навесами вдоль тротуаров, так что выйдя из под общего козырька улиц вы сможете пересечь в дождь всю площадь не намокнув и снова укрыться под козырёк улиц на другой стороне площади, тут же стоит памятник шотландскому поэту Бёрнсу, и небольшая сцена под навесом, где как раз расставляет своё оборудование и настраивает гитары для уличного концерта какая-то местная группа. Звуки города всегда немного приглушены, наверное из-за большого количества зелени и жёстких стандартов для шумных машин, хотя на октагон сходятся шесть дорог, это не нарушает уюта площади, особенно сейчас, перед закатом, когда стихает дневной рабочий шум города и площадь наполняется голосами гуляющих людей. Самые громкие звуки, пронизывающие воздух городов Новой Зеландии - это газонокосилки и гигантские цикады, стрекочущие не тише газонокосилок, но и те и другие чаще шумят в жилых районах, не на центральных улицах города. Я прохожу сквозь площадь и сворачиваю влево. У меня свой мир, свои маршруты и свои уголки-пристанища. Достаточно свернуть на улицу параллельную центральной и попадаешь на территорию университета Отаго, занявшего половину центра города. Целый квартал или даже несколько со старинными центральными зданиями в викторианском стиле, в каких любят сидеть администрация и гуманитарии, и современными стеклянными кубами факультетов биохимии, физики, математики. Мне самому всегда было интересно узнать, где находятся границы университета, я никогда точно не знал: следующая улица это уже просто город или ещё университет? Узнать можно было только подойдя ближе к зданиям и рассмотрев, есть ли на них или на столбах возле них какие-нибудь таблички с названиями университетских служб и департаментов. Углубляюсь в университетский городок, звуки города остаются позади, только голоса студентов вокруг, утопающие в зелени здания факультетов и департаментов, университетских музеев, колледжей и библиотек, одноэтажные домики скрытые в ветвях могучих сосен, парки и многоэтажные блоки, целые улицы особняков в колониальном стиле и индустриальные стеклянные строения с широкими лестницами - кажется ты в обычном новозеландском городском квартале, но всё это - Университет. Я сворачиваю к многоэтажке с особо активным движением студентов, распахиваю стеклянные двери и оказываюсь в холле центральной университетской библиотеки, уличный запах природы сразу сменяется запахом кондиционированного помещения, температура падает на пару градусов, а фоновый шум города, пробивающийся даже в университетский квартал окончательно остаётся снаружи. Как во всех учреждениях Новой Зеландии, все полы библиотеки устелены ковровым покрытием, стеллажи книг тянутся вдоль бесконечных залов всех шести этажей, мягкость книг и полов поглощает почти весь звук, который может возникнуть внутри или донестись снаружи библиотеки, только сканер, регистрирующий выносимые студентами книги беспрерывно пикает на стойке оформления недалеко от выхода. 

     Может это и глупые шаблоны о социальных качествах тех, кто предпочитают библиотеки местам более живого человеческого общения, но всё-таки эти стеллажи и тишина создают уютную обстановку для социофоба. Я могу сделать несколько шагов вглубь, свернуть и - исчезнуть. Я становлюсь невидимым и неслышимым за всеми этими бесконечными рядами человеческой культуры. Я купил дрон, провёз его через всю Европу, но так и не достал из сумки, дрон слишком шумный, привлекает внимание, из-за этого мне психологически трудно запускать его. Тут же само место предполагает, что ты остаёшься наедине с собой, оно такое же тихое, как я сам. Сейчас у библиотек, стремящихся выжить в цифровую эпоху, совсем другие тренды, но это не слишком касается научных университетских библиотек, которым не нужно популяризовать свои сокровища, да и в любом случае никто не тронет одиночку, который пришёл в библиотеку за книгами. Я поднимаюсь на третий этаж, прохожу один зал, во втором начинаю замечать подписи на торцах стеллажей справа и слева от себя, дойдя до литературы на славянских языках, сворачиваю между стеллажей (вот он - момент моего исчезновения), дохожу до следующего ряда: литература на чешском, польском, болгарском, украинском языках, а вот и русскоязычная литература. Русскоязычная коллекция библиотеки данидинского университета просто захватывает. Судя по записям регистрации книг, университет заказывает книги начиная с середины двадцатого века как с самой России, так и с русскоязычных зарубежных издательств по всему мир, больше чем пол века собирая русскоязычное собрание, в котором и собрания сочинений Ломоносова и Белинского, и фотоплёночные репринты берлинских изданий стихов Андрея Белого и Бальмонта двадцатых годов двадцатого века, и первые американские и французские издания Ахмадулиной, Цветаевой, Мандельштам - воспоминания Надежды и первый адекватно изданный трёхтомник Осипа, то что до него выпустили коммунисты Надежда за издание не считала, потому что в сборниках Осипа важна последовательность и цельность сборника, а то что понадёргали и издали при коммунистах в России, художественной ценности, вложенной Мандельштамом, не имело. Каждый раз, прохаживаясь вдоль стеллажей я открываю что-то настолько удивительное, что тут же погружаюсь в это, прям возле стеллажа. К счастью, в проходах рядом со стеллажами то тут, то там стоят круглые табуреточки с прорезиненным верхом, я всегда считал, что это такой писк комфорта, чтоб с каждый новой книжкой не тащиться к столу, и не стоять часами, если капаешься в книгах как я, постоянно находя что-то новое и зачитываясь то тем, то другим, я никогда в результате не читаю за столом, так и остаюсь сидеть на этой табуретке прям между стеллажами. Но прямо сейчас мне вдруг пришла в голову мысль - а быть может это табуретки, чтоб на них вставать тем, кто не дотягивается до верхних полок? 

Я останавливаюсь в случайном месте между стеллажами, начинаю медленно прогуливаться взглядом по корешкам книг, постепенно мигрируя в произвольном направлении. Библиотека скрывает неисчерпаемые для одиночной личности тайны, то, что я сейчас пробежался, даже внимательно, глазами по корешкам книг не значит вообще ничего. Я выхватываю случайные имена и названия, как глаз выхватывает понравившиеся камушки на берегу, проходя по тому же месту во второй раз и в третий вы всё равно будете находить новых обточенных красавцев с ободками, и в сотый раз вероятность найти на том же месте что-то привлекающее внимание быть может уменьшается, но никогда не становится нулевой. Поэтому, остановившись в следующий раз в точности там же, где и сегодня, я буду осматривать стеллажи будто впервые, разве что найду книги, которые увидел в прошлый раз и мысленно оставил на потом, но для верности их стоит немного выдвинуть вперёд или вытащить и положить сверху, за этими полками почти не следят. Вот, я уже вижу такую. А рядом с ней что-то новенькое. Вспомнил, что хотел посмотреть, как чисто визуально выглядят книги на других славянских языках, особенно немногочисленных, но если сейчас отойти, линия просмотра прервётся навсегда, я вернувшись начну просматривать стеллажи заново, конечно, найду что-то новое, но потеряю то, что уже заприметил. А вообще, я сегодня пришёл не за книгами, просто не смог удержаться. Сегодня один из пока что ещё редких дней, когда я хочу посидеть за столом. Это несколько другой способ взаимодействия с библиотекой. Я не говорю про студентов, которые приходят сюда учиться, такого со мной не случалось, то есть, разве учатся не за столами в своих комнатах? Использовать такую библиотеку для учёбы по программе курса, всё равно что заколачивать гвозди микроскопом. Но когда я сажусь за стол, я не таинственный визитёр, из тех что заходят с чёрного входа, инкогнито затерявшийся во внутренних покоях библиотеки, я официальный гость, вошедший с парадного и имеющий более менее чётко сформулированные планы и взаимоотношения с этим домом. Даже если эти планы остаются глубоко субъективны и напрямую с самой библиотекой не связаны, как в моём случае. Я пришёл подумать. Ммм, то есть учиться надо дома, а подумать он пришёл в библиотеку, да? Ну, во-первых, просто думать без цели, что плавать без руля и ветрил. Ветрил? Такое существует, или это странная аберрация памяти? Даже в вечность существуют свои маршруты. Я решил начать писать автобиографию. Но план обычной автобиографии с продвижением по временной шкале от прошлого к будущему мне не слишком подходит, потому что я не воспринимаю ход времени, всё что было дальше двух месяцев назад для меня просто прошлое, будь то пол года или десять лет назад, или в шесть лет. Всё забывается, скажите вы? Так мне и вчерашний день ни слишком запомнился. Я, конечно, думаю и дома, чаще чем где либо ещё, но я понял теперь почему французы писали в кафе, увековечивая их своими исписанными салфетками, смена обстановки иногда благотворна для творчества, новые звуки, запахи и образы, немного изменённое состояние сознания, которое всегда чем-то отличается на новом месте, всё это, видимо, создаёт слегка иные нейронные  связи, чуть-чуть по-новому переформирует старые, даёт ощущение движения и новизны, будто начинаешь какой-то новый труд, даже если продолжаешь старый, из лёгкого хаоса этого творческого возбуждения, этого повышенного от новой обстановки тонуса, легче рождается череда новых образов и идей, легче проторяются новые дорожки в ходе повествования, это как слегка повышенный радиационный фон, увеличивающий частоту мутаций и в совокупности с отбором тех из них, что окажутся благоприятны, ускоряющий ход эволюции. А ещё сама библиотека, я никогда в жизни не жил душой и сознанием в городе своих сограждан. Когда на первых курсах университета я ещё читал центральные газеты, беря, в качестве опыта, в руки местную газету я поражался тому, что у меня в руках десятки больших листов текста с картинками, я честно силюсь что-то прочитать, но мой мозг отказывается воспринимать это всё как информацию вообще. Это бессмысленный набор описаний каких-то явлений, описывать которые не имело никакого смысла. Но я выписывал французские газеты, американские журналы, подписывался на австралийские новости, и хотя я не смахивал газеты с пианино, считая их грязью, как мама Марины Цветаевой, но в душе всегда хорошо её понимал и, очень редкая и только очень нелокальная периодика всегда занимала крайне небольшое место в создании моей картины реальности. Однажды, на втором или третьем курсе я решил совсем перестать читать газеты, когда вдруг понял, что из полностью, от первой страницы до последней прочтенной за несколько часов газеты, не ради опыта, с интересом прочтённой, были тогда такие газеты, я не могу сразу вспомнить вообще ничего, ни одной статьи, ни одного эпизода, ни факта, ни образа! Так зачем тратить время? Если сосредоточиться, конечно, всё начинает всплывать одно за другим, но стоит ли оно того? И после того, как я несколько месяцев не брал в руки ни одной газеты я с удивлением обнаружил, что действительно важные новости, которые имело смысл знать, ко мне продолжают приходить сами собой. Через других людей, включённое радио в автобусе, лицевую страницу газеты на журнальном столике в холле, не знаю откуда, но я продолжаю быть в курсе сколько ни будь важных новостей, не тратя несколько часов в день на чтение газет.  Остались только самые не-локальные источники знания - книги. Жить только телом в городе своих сограждан - сейчас это не называется быть философом, как во времена Аристотеля, когда ещё были не протоптаны все те тропы в пространстве культуры, которые люди протоптали за прошедшие две тысячи лет, тогда это называлось словом философ, а сейчас это называется просто - человек культуры. И вот здесь я так далеко от своих сограждан, как невозможно удалиться от них простым перемещением в пространстве, я среди своих настоящих соотечественников всех времён, стран и народов, мы говорим с ними на одном языке, да, этот разговор односторонний, говорят они, а я отвечаю лишь в своих мыслях, но они единственные, с кем мне интересно разговаривать и их разговоры хотя бы осмысленны для меня. 

    Я беру пару книг, найденных только что, и иду к столу. Пожалуй, я несколько приукрасил формализацию отношений с библиотекой путём приличного воссидания за столом, столы тут бывают разные, время от времени пространства стеллажей прерываются большими пространствами столов, где сидят нормальные студенты, но есть ещё одиночные столы в конце рядов стеллажей у окон, они так же уединены, безлюдны и всегда свободны, как и сами межстеллажные проходы. Если же уйти из секции русского языка, где я тоже ни разу не видел ни одного человека, куда-нибудь в глубь отделения славянских языков, и свернуть по проходам к окнам, можно сесть за столик в той части библиотеки, где вообще никогда не ступала нога человека. Это крайне смягчённая форма узаконивания отношений с библиотекой, мало чем отличающаяся от чтения прям на тумбочке в проходе. Но отличие таки есть. Я раскладываю книги, достаю свою тетрадь с заметками. Здесь можно работать, думать и писать. Я могу вообще не раскрыть ничего из этого сегодня, но эти предметы создают пространство мысли. Пришёл, посидел и ушёл, со стороны это выглядело бы забавно, как прийти на праздник, посидеть за праздничным столом и ни к чему даже не притронуться. Но моё общение с хозяевами этого дома уже началось.