***oaaa

        Камень. Как у меня вообще возникла идея написать эту гипотетическую книгу? Из всё той же попытки сохранения своего прошлого, своей жизни, из идеи хоть на шаг подойти к сохранению своего бытия после угасания моей памяти в этом мире? Эта идея чем-то сравни идеи сотворения оазиса для вечного посмертного существования Мастера и Маргариты, или идеи создания моей бессмертной цифровой копии, живущей в виртуальных мирах после моей смерти и обессмертивающей мою личность. Что, это копия уже не будет мной? 

Так и строки написанные мной, уже не будут даже точным отражением меня, а лишь застывшим отпечатком моего прошлого "я", которое в следующий же после написания миг двинется дальше. И Мастер и Маргарита в своём маленьком раю уже не будут теми, кого мы знали на Земле. Любое сознание и любое его творение, живущие в нашем мире, как бы они не соприкасались с вечным, всегда облекаются в формы земной истории, своей эпохи, культуры к которой принадлежат и своего личного пути. Человек, как и всё сущее, особенно живое сущее, постоянно меняется, эволюция - неустранимая часть природы мира и часть природы человека. Обладая достаточным знанием о жизни творца и развитии его творчества, в его строках, красках, звуках, как бы не были они внешне оторваны от его времени и его личности, всегда можно найти те окружающие его элементы и тот его личный опыт, которые служат строительным материалом для его творений. Никто не может остановиться, разве что став застывшим эпигоном самого себя, да и это - часть эволюции, пожалуй неподвижным может быть только искусственный алгоритм, имитирующий прошлые творения человека в дурной бесконечности однообразного многообразия. Даже если мы поместим творца в неизменные условия, его движение просто изменится, но не прекратиться. Если же человека изъять из мира вообще, забрать у него его историю, его разум, его чувства, его опыт и реакции на меняющийся мир, не останется и человека. Он не будет пребывать неизменным где-то в раю, он, подобно кванту электромагнитной энергии, не существует в неподвижности вообще, как сущность. Если же его эволюция будет продолжаться вне земного мира, без его гормональных и нейрональных особенностей, без того, кого он видит в зеркале, без запаха моря и шума города, без слов, которые нужно ещё подобрать и записать, потом подождать, пока подсознание поработает с ними, и переписать их заново, без всего этого существо уже не будет человеком, ни в каком, даже самом широком смысле этого понятия. Тогда сама идея самосохранения в книге изначально идея бессмысленная и декадентская, так как попытки зафиксировать хоть малую частицу вечно движущегося и эволюционирующего мира приводит к разложению зафиксированного, сам смысл существования зафиксированного пропадает, это прозябание на промежуточной станции по дороге к совершенству, не имеющее собственной ценности. Что мне до той прошедшей жизни, если в грядущем ждёт такое обретение себя, пред которым это прошлое было лишь сумерками полу-бытия, что мне та близость, если она только отблеск возможной близости и если мы знаем, чем закончится этот путь, полный несовершенства и печали. Прошлое и так не умирает, даже не проходит, если оно существует вместе с будущем в многомерном массиве пространственно-временного континуума, да ещё и в бесконечных своих вариациях, но для нас, живых существ, объективное безличие этого континуума можно приравнять к самому небытию. Жизнь для нас теперь существует лишь в пространстве культуры. Если я буду лежать в коме, существуя лишь как биологическое тело, я не назову это жизнью, что уж тут говорить за весь континуум. Но важен и континуум, и весь этот мир, без которого мы перестанем быть людьми. Наша реальность и наше "я" создаются на границе миров. Мы живём процессом переноса объективного мира в мир культуры, мир памяти, мы беспрерывно со-созидаем. В мире памяти мы создаём миф, работая, как режиссёр над сырым архивом записей, сложенных в континууме, иногда даже переснимая их заново и добиваясь проявления на плёнке изначально плохо различимого на кадрах смысла. Сырые записи не существуют для нас сами по себе, не понятые, не ставшие частью нашего мира, они как любительское видео из прошлого, в них мало кто и мало что увидит, пока художник не воссоздаст на их основе миф, донеся до нас те смыслы, которым было наполнено то время и которые мы не замечаем за мельтешением фигур и слиянием голосов на маленькой движущейся картинке. Эти сырые кадры в каком-то смысле противоположны мифу в своём безличии, только осмысливая, мы переводим их на свой уровень бытия, только тогда, став мифом, они становятся для нас правдой на уровне высших смыслов памяти и культуры. В книге я тоже создаю миф, более правдивый чем сама объективная реальность континуума, лежащего целиком за приделами правды и не правды. Без этого воссоздания в мифе весь мир, всё прошлое, сама жизнь - тот же камень. 

       Однако, книга может иметь и противоположный смысл, она может стать опорой «перепросмотра», конечный результат которого - избавление от своего прошлого, переживание его таким образом, которое привело бы к преодолению и оставлению в прошлом опыта, сформировавшего мою личность, к потере своей индивидуальности и, впоследствии, к потере человеческой формы вообще. Целью такой работы может стать освобождение от личной истории. Каждый раз, как думаю об Алёнке меня не покидает постоянная тоска, которая, похоже, так глубоко связана с моей личностью, что от неё до конца не избавиться, она отпадёт лишь с исчезновением остатков самой личности. Она связана с периодом моей жизни, когда я ещё не был психопатом, когда ещё мог стать потенциально нормальным человеком, способным любить. Но что же мне делать с этой частичкой бытия? Алёнка, как кастанедовская девочка – существо иного мира, плачет и просит не оставлять её одну. Мир полнится такими историями встреч и расставаний, я мог бы родиться в миллионе других мест и повторить эту историю, или на месте Алёнки могла быть любая из миллиона умеющих любить девочек. И тоска была бы точно такой. Если бы мы не расстались, мы могли бы пройти наш жизненный путь вместе, а может кто-нибудь из нас, изменившись, решил бы, что не нуждается в другом и оставил бы его без сожаления, хотя, когда мы были вместе, я называл её не иначе как только «моя Алёнка» и утверждал, что женюсь на ней. А может мы стали бы дальними друзьями, не уделяющими и часа в год общению друг с другом. Никто не знает. Мне пришло в голову, что мы на самом деле всё моё детство действительно должны были бы быть вместе. Всё это время моего одиночества, одиночества моей учёбы в школе, моей жизни во Владивостоке, моих слёз при воспоминании о ней, моих просьб богу послать мне девочку, когда я достиг половозрелого возраста и совершенно не умел общаться, став закомплексованным социофобом, когда вокруг меня была только стая или люди не разрушающие моего одиночества, уход в свои миры и беспрерывная агония одиночества, продолжавшаяся большую часть моей жизнь, всё это время я должен был быть с ней, но её не было рядом. Моя пассивность, сколько раз я собирался съездить к ней, но так и не собрался, эта пассивность провела меня убогим и печальным путём несвершившегося. Вроде бы я родился, вроде бы жил, но жил ли? И так во всём. Прожигая свою жизнь за мелкими привычками, от которых не могу избавиться, за ленью, просмотрами фильмов и сиденьем за компьютером я убиваю себя, я мёртв, но вот, вспомнив её, вся эта безжизненность спадает с меня, и я снова вижу главное, привычки, мелочи и побрякушки повседневности не заслоняют больше взор в мир человеческого, и за него. Это не человеческое чувство, по крайней мере, у меня, это не то, что привязывает к тёплой земле, совсем нет, в этом смысле мне её нечего бояться, она – не препятствие пути, наоборот. Это скорее принятие жизни во всех её проявлениях, виденье главного, и счастье, и боль, и жизнь, и смерть, и начало, и конец. Это то, что вплотную подходит к вечности и когда земной путь пройден, уводит дальше, в бесконечность. Я всё пропустил, и как она росла, и как менялась, и как взрослела, и как влюблялась в кого-то, и через что проходила, от чего плакала, чему радовалась, чем жила, всё это я обратил в пустоту, в небытие, ничего этого не было в моей жизни. Поднимаясь всё выше и выше над этой тоской, я вижу саму ткань этого мира, состоящую из осуществлённого и не осуществлённого, из уникального, единственного и личного, и из бесконечных сонм этих уникальностей, из памяти и забвения, из прихода и ухода, из любви и бесчувствия. Одно сменяет другое, одно чередуется с другим, путь ветвится на каждом шаге и, поднимается над тоской, чтоб избавиться от неё, переродить её во что-то высшее, не исключающее, но вмещающее её, для этого надо принять всё то, что было, и то, чего не было. Принять всю эту бесконечность бытия, так же просто, как это было тогда в детстве, принять не только память об Алёнке, но и каждый шаг жизни, принять и тоску, и радость, принять расставания и новые встречи, даже забвение принять так же легко, как память, поверив этому миру. Снизить осознание вселенской важности всего происходящего, точнее поднять важность каждого момента до важности тех из них, что выступают в памяти и причиняют боль при ходьбе. Пусть что-то останется субъективно более важным, путь чего-то будет жаль, а чего-то нет, позволить этому тоже быть, как всему остальному, это тоже часть жизни. Остаётся только одно, чего не охватывает полёт над тоской: желание остаться в маленьком мирке неведенья,  в котором было всё так, как помнишь и оставить его таким, какой потерял, потому что дай раскрыться этому мирку, дай ему перерасти себя - и всё изменится, всё уйдет, переродится во что-то. Это желание действительно не имеет выхода. Природа мира динамична и это благо. Но человеческая воля может из любого блага сделать вред. Попытки остаться внутри мгновения и не расти – это сотворение вреда из блага, вреда единственного желания, которое в принципе не осуществимо в этом мире, ни на каком уровне, поэтому тоска этого желания не разрешима. Никогда не понимал концовки Мастера и Маргариты, если только их маленький рай - не временное убежище, призванное только довершить незавершённую жизнь или отдохнуть от неё, перед следующим шагом.

        Я задумался о моём отношении к людям в то время, да и в последующие годы детства. Во многом я был асоциален, жесток и эгоистичен, но и не специфичен в своих контактах. По мере взросления идёт как бы дифференциация, я всё более специализируюсь в своём «я», сохраняю способность дружить со всё меньшим числом избранных. Общаясь в детстве, заранее не знаешь, во что выродится этот человек да и ты сам, и сможете ли вы, захотите ли общаться дальше. Причём, я осознавал это уже тогда, понимая, что мы не знаем, кем станем, когда вырастем, как гусеница не представляет себя бабочкой, так я не мог представить нас взрослыми, за исключением каких-нибудь совсем социально-объективных предпочтений, вроде выбора будущей профессии или места жизни. Взрослая жизнь была для нас следующей реинкарнацией, наполненной фантастическими представлениями terra incognita. К концу жизни, когда личности окончательно затвердевают в абсолютно узких и жёстких границах своих "я", своего мира, у них остаются буквально несколько «старых» друзей,  то есть людей в принципе способных соприкасаться с их реальностью. Но это уже не имеет смысла, этот мир неподвижен, эволюции нет, можно умирать. Как предотвратить это? Как общаться с людьми так же просто, как и раньше? Либо делать это прямо, отказавшись от своих теперешних ориентиров и классификационных схем, но тогда прослывёшь странным человеком, ведь сами люди не собираются общаться так же с тобой и не становятся от этого менее ригидны, не перестают играть в свои игры. Или же можно искать таких людей, просто людей, как в детстве, без игр, схем и рамок. Но остаётся вопрос - нужно ли мне будет такое общение, которое раньше было для меня новым, а теперь, если я его перерос, я буду видеть в нём очередное повторение уже известных мне шаблонов. Я думаю – кем стала сейчас Алёнка? В какой класс образованности, ума, жизненных ценностей и привычек она попала? Смог бы я сейчас с ней вообще общаться? Опять же, что-то становится важнее детского всепринятия, например, когда люди становятся массовыми убийцами, с коммунаци или путинскими фашистами, которыми сегодня стала почти вся Россия, я не стал бы общаться ни при каком общем прошлом. 

    Хотя, надо заметить, мой выбор друзей не был совсем уж детски спонтанен и не осмыслен, конечно, я не мог знать, как сложились бы наши отношения в будущем, но в моих планах дружить с этими людьми или даже жениться на Алёнке не было сплошной детской бессмысленности, которой так умиляются взрослые. Сами друзья были ещё не так дифференцированы, как взрослые, но "кто есть кто" среди моих сверстников я видел уже тогда. Да, я общался со многими одноклассниками, с которыми не поздоровался бы сейчас. Но с ними и тогда я общался довольно поверхностно, всё же они были мои школьные коллеги, я видел дистанцию между нами, я видел насколько они дальше от меня, чем мой друг из детского сада, как меняются многие из них я тоже видел вполне отчётливо и часто поражался, какими ужасными они становятся. На самом деле, с большинством сверстников я не общался и тогда, как не общаюсь сейчас с большинством случайных людей вокруг себя. Я дружил со многими девчонками в нашем находкинском дворе, ко всем испытывая разные чувства, и никого, кроме Алёнки, не называл «моей». Из групп насчитывающих десятки человек лишь двое-трое остались теми, кого я и сейчас могу назвать друзьями. И они были лучше и добрее меня. Не думаю, что Алёнка попала бы в класс людей, видя которых в «Одноклассниках» я пугаюсь. Я уже тогда был собой и видел её, как человека, которым она уже тогда была. Я и сейчас так же интуитивно выбираю людей, как раньше. Только кроме моей интуиции, появилось множество социально-интеллектуальных критериев и взрослому интеллекту кажутся уже не интересны «просто люди». Единственные, в общении с кем я живу, в общении с кем я действительно нуждаюсь, кроме единичных исключений старшего возраста, это школьники или, в крайнем случае, студенты, с ними просто, они ещё не так специализированы, у них есть эта внутренняя простота всепринятия. Мне запала в память фраза моей подруги, рассказывавшей о своём младшем брате, с какой прикольной и лопоухой девчонкой он дружил в детстве и как её любил, как потом, взрослея, «научился, что надо любить красивых» и любил уже других. Мы обучаемся этим критериям, и со стороны общества, и со стороны собственных гормонов и всплывающих с возрастом генетических предрасположенностей, и вот уже не видно ни тебя как человека, ни других людей за этими критериями, все становятся жертвами сформировавшихся самоидентификаций. Можно ли их хоть как-то обойти? Этот обход не подразумевает, что надо, как на некоторых нелепых тренингах, смотреть в глаза всем участникам и признаваться им в любви, ничего кроме абсурдности, при этом, не ощущая. Это, скорее, означает - всегда оставаться глубоко в пространстве человеческого и выбирать людей по таким же живым, интуитивным, непредвзятым и необусловленным критериям, как это было в детстве, было, конечно, и по-другому, но я не говорю, что такой выбор людей нельзя сочетать и перемешивать с обусловленным для собственной необходимости, просто надо понимать что обусловлено необходимостью, а что сущностно, если в человеке вообще проявлена эта непосредственная, сущностная часть, если он не только слепок своего возраста, времени и пола.