*** naaa

          Впрочем, совсем ведь не важно, начнёт эта книга строиться или нет. Это изначально призрак, мертворождённое создание. Кстати, вот и ещё один вариант названия для книги: "Призрак". И для книги и для жизни. Несколько более литературное, чем "Хер с горы". Хотя, почему же мертворождённое, отсутствие жизни в нашем понимании - это ещё не есть смерть, призрак - это особая субстанция. Это скорее то, что вообще не рождалось, судьба призрака удивительна, судьба пришедшего в мир нерождённого, так и не начавшего существовать, не вошедшего в историю мира. Я не говорю сейчас про личный уровень. На личном уровне существует и бактерия, и комар. Вот, кстати, и ещё одно название: Комар. Видели когда-нибудь плакат-схему только лишь основных химических реакций протекающих в любой живой клетке? 

Это плакат два метра на два, испечённый десятым кеглем мелких значков химических формул, связанных и объединённых в сложные гиперциклы, туда вошли лишь самые известные и основные химические реакции, а у клетки каждого типа есть и свои, уникальные, и новая сложность продолжает открываться, наше знание о ней увеличивается в прогрессии каждый день. Сложность же и совершенство такого многоклеточного, как комар просто безгранична, и на молекулярном, и на клеточном, и на организменном уровне. Совершенство слаженной организации всех его систем ещё столетие будет темой новых прорывных статей в Science и Nature. А ведь для природы отдельный комар - это расходный биоматериал, рассчитанный на прихлопывание, высыхание на солнце под лобовым стеклом машины, образование куч в плафонах уличных фонарей, в которых он даже не виден, сокрытый более массивными и красивыми трупиками высушенных ночных бабочек, ценность его - одно движение языка лягушки. Да, изоляционизм, это я далеко загнул в рефлексии осознания своего отсутствия в культурном пространстве, вроде сознание живущее есть, а тела, материальные признаки существования которого хоть как-то проявлялись бы в этом пространстве, отсутствует, нет даже отражения его в культурном зеркале, конечно, призрак, заброшенный в материальный мир изолирован. Но, быть может, он просто так мал, что не может увидеть в зеркале своего отражения? Быть может он - комар? С другой стороны, а что он сделал в своей жизни, чтоб материализоваться в культурном пространстве человечества?

      Забавно, когда читаешь биографии людей вошедших в культурную историю, даже в начальный период их жизни, во время обучения, всплывают имена не менее известные, чем их собственные, которые ты тоже знаешь, понятно, материализовавшись в культурном пространстве, они могли бы начать контактировать друг с другом, но нет, это было когда по крайней мере один из них был ещё никому не известен. Например, читая историю жизни Мандельброта, узнаю, что он был учеником Джона фон Неймана, кто бы мог подумать. Не смотря на то, что жизнь не обделила меня встречами с уникальными людьми, всё же, это были люди локального порядка, в социальном смысле я также никогда не рождался в культурном измерении, всегда оставаясь: "этим самым, который, как его", по выражению Белковского, подразумевающего победителя, задавшего ему лучший вопрос, когда его мозг сам вытеснил имя комара, как не просто ненужную, а несколько даже комичную информацию. За пределами пространства культуры человечества театр абсурда становится одним из главных атрибутов всех твоих деяний. Какие бы важные, основополагающие, новые и уникальные вещи ты не писал, какие бы незаменимые понятия не вводил, всё это, в общем-то, можно было бы писать на древне арамейском, или декламировать бегая голышом по лесной поляне ночью, или полететь в одиночку на Марс и там публиковать это, выкладывая в свою собственную марсианскую сеть, или просто писать это мыслями в своей голове. Зачем вообще замусоривать информационное пространство этого мира, можно было бы оставаться там, не воплощённым, было бы даже ближе к богу. 

        Хотя, если оценить уровень понимания сказанного мной сотней или тысячью человек из случайной выборки, окажется, что мне в общем то глубоко безразличен сам факт того, услышат ли моё послание девяносто девять из них, а быть может даже девятьсот девяносто девять, любой комментарий покажет, что их понимание сказанного мной я вообще не смогу назвать пониманием. Но есть шанс на то, что сказанное мной найдёт понимание хотя бы у одного человека из ста, и это заставит его задуматься, это станет частью его эволюции, и тогда между нами возникнет культурный диалог, тогда моё творение будет жить. Вероятность, что этим человекам станет какой-нибудь известный человек такая же, как и вероятность того, что этот человек будет никому не известен. Уровень осознания реальности у какого-нибудь Андрея Битова или у коммерческого писаки Пелевина, которого все почему-то упорно называют писателем, ниже, чем у любого из моих, никому не известных друзей. Будь у моих друзей такой же уровень, они не были бы моими друзьями, они были бы мне просто не интересны. Между тем, достаточно открыть страницу "современные русскоязычные писатели" в Википедии, и узнаешь множество не столь известных, но настоящих, хороших писателей. А можно просто посмотреть ролики в Youtube, набравшие миллиард просмотров, чтоб увидеть какой-нибудь корейский говно-трешь, который почему-то посмотрел, по статистике, каждый седьмой житель Земли, что совершенно однозначно указывает на уровень развития человеческого вида в целом. Обладание содержанием вообще не гарантирует известности и наоборот, известность не гарантирует наличие содержания. Эти явления совершенно не коррелированы, не взаимосвязаны, не исходят друг из друга и не приводят друг к другу. Точнее, если мы возьмём сотню совершенно не известных имён, например писателей, или музыкантов, у тех из них, кто что-то из себя представляет шанс стать известными всё-таки выше, чем у остальных, здесь положительная корреляция, правда не высокая, но есть, однако вместе с парой стоящих имён в известность прорывается десяток производителей информационного шума, так что среди уже известных имён корреляция между известностью и ценностью этих имён снова пропадает. Время частично расставляет имена на свои места, но не все, его работа тоже не совершенна. Есть, правда, разные сферы известности. Есть сфера популярности, предмет технологий коммерческих социологов и психологов или спонтанного бессознательного, вообще никак не связанный с осмысленностью или ценностью явления, становящегося популярным, но есть известность среди кругов, по крайней мере претендующих на осмысленность своего выбора. Например, в начале декабря 2022 года британский киножурнал Sight & Sound представил обновлённый список ста величайших фильмов всех времён, первое место в котором заняла картина «Жанна Дильман, набережная Коммерции 23, Брюссель 1080». Я имею в виду, это был не "Аватар" и не "Унесённые ветром". Известность в кругах людей, которые сами существуют в пространстве культуры, кроме осмысленности, имеет ещё одно небольшое дополнительное преимущество, она позволяет избежать Кьеркегоровского ressentimentа, направленного со стороны обитателей муравейника на тех, кто посмел ступить за его приделы. Не возникнет зависти, ненависти к тому, у кого есть то, чего у них никогда не будет, если они даже не поймут, что у тебя это есть, они лишь признают в тебе существо непонятного им, но точно отличного от них вида, скорее отметив, что у тебя нет и не будет того, что есть у них. В этом плюс трансресентиментного, недоступного большинству, места в культурном пространстве. А ресентимент от собратьев по культуре я, пожалуй, переживу. Я готов проживать жизнь с теми, кто знает "Жанну Дильман". Я могу с ними спорить, брюзжать на них и даже принципиально от них дистанцироваться, но с обитателями пространства культуры я, по крайней мере, смогу говорить, в отличии от них ото всех, жителей города, в котором находится моё тело. "Я проводил глазами азиатского студента, на секунду появившегося на площадке перед лестницей, и сразу же скрывшегося в другом крыле библиотеки и перевёл взгляд за окно, засмотревшись на движение города". Погодите, а если я вот так буду описывать свои действия от первого лица, разве это укладывается в стилистику коннектуализма? Такие формы повествования возможны при описании прошлого, когда я уже осознал свои действия и вспоминаю их наравне с явлениями окружающего мира, а тут явно искусственная литературная конструкция от вымышленного внешнего наблюдателя, которой на самом деле в моём сознании нет. Но раз я её только что сформулировал, значит есть? Мой обычный уровень интроспекции вполне может подняться до внутреннего проговаривания и анализа мотивов каждого мимолётного действия, а сосредоточившись на автоматическом мысленном переводе хода жизни в коннектологическое повествование, даже в ограниченном промежутке времени, можно его вольно или невольно трансформировать, сделав более коннектуалистичным, чем оно является в здоровом своём состоянии, конечно, лишив его при этом естественности и непосредственности жизни. С другой стороны, в коннектуалистическом романе читатель вообще не может достоверно узнать, где в нём прошлое, где настоящее, а где будущее, здесь коннектуализм, запирая повествование в границы течения моей мысли, смыкается с философской проблемой невозможности объективного непосредственного познания реальности, поскольку наш разум не способен выйти за собственные границы. Так откуда читателю знать, что я сейчас действительно нахожусь в библиотеке, и то, что я описываю, как настоящее, не есть уже прошлое или только воображаемое будущее? В таком случае я могу описывать и собственные действия, как сторонний наблюдатель, размыкая тем самым рамки коннектуалистической непосредственности хода повествования. 

     Удушье. Вот что я чувствую. Я нашёл подходящее слово для этого чувства. Призрак находится в атмосфере планеты, думает, что он живёт, но не может вдохнуть. Мучительно не может вдохнуть. Такое удушье преследовало меня летом в Париже, не только из-за тридцати пяти градусной жары при полном отсутствии где бы то ни было кондиционеров, но и из-за бесконечного пребывания в толпе. Если Новый свет, с его широкими улицами, просторными холлами и публичными местами, изначально рассчитанными на массы людей, являющихся их органичной частью, являет собой торжество демократичности, без людей в нём будет даже скучно, то Старый свет - продукт аристократической культуры прошлого, рассчитанной на личное взаимодействие с ней, на уникальность и исключительность, там твоё "я" ведёт диалог с историей один на один, Париж же является чем-то диаметрально противоположным. Простояв два часа в очереди пять раз пересекающей площадь Версальского дворца, среди арабов, европейцев, китайцев, индусов и двигаясь в этой многотысячной толпе по залам дворца, как в переполненном трамвае, я сначала ощутил комичность своей привычки всё фотографировать, когда даже к двери ведущей в очередную залу было просто невозможно подойти из-за толпы в сотни человек, вскинувших свои фотоаппараты и смартфоны и щёлкающих одно и то же со всех возможных позиций, смотря на бюсты со стёртыми в одном месте металлическими табличками, понимая что, видимо, именно в это место статистически чаще всего тыкались миллионы пальцев, я в конце концов почувствовал нелепость не только что-то запечатлевать, но и вообще находится здесь, даже видеть это, получать этот опыт потеряло для меня всякий смысл, он уже получен миллион раз только за этот сезон и пару сотен раз получается прямо сейчас вокруг меня. Со смехом я вспомнил персонализированные религиозные концепции христиан, измышляющие себе богов, которым есть дело до каждого муравья в этом муравейнике, конвейер миллионов их каждый день рождается и умирает, ездит, ходит, понимает и запечатлевает, просит, желает, страдает и радуется, как минимум у сотен из них ежедневно есть более обоснованные причины и уникальные ситуации, оправдывающие их персональные обращения к богу, если бы такой существовал, на всех уровнях бытия ты всегда безнадёжно в молотилке толпы, в сердцевине муравейника, и безумная абсурдность, нелепость и бессмысленность прибывания элементом этого муравейника особенно ярко проявлялась здесь, в творении Луи Лево. После Парижа я решил, что больше никогда не буду посещать подобные города, Рим, Венеция, Амстердам, может быть я что-то теряю, но это всё уже просто не имеет смысла. Жизнь из этих мест ушла, теперь это место толпы. Впрочем, Амстердам я таки впоследствии посетил, в самый разгар пандемии, зимой.

     Однажды, будучи ещё подписан на "Дождь" я узнал о проекте телеканала взять интервью у своих подписчиков в разных городах России. Не знаю, о чём я думал, скорее всего, я просто не имел никакого представления о том, чем может быть такое интервью, поэтому вызвался стать интервьюированным от Владивостока. Оказалось, это был масштабный проект, в котором интервьюировались тысячи подписчиков, которым задавали вопросы наподобие: "Что такое счастье?", "Что такое любовь?", "О чём вы мечтаете?", стоило пораскинуть мозгами и догадаться сразу, что моё, комариное, мнение относительно настоящих вопросов никого интересовать не может, что меня могут попросить ответить только на вопросы, ответ на которые предполагает столь же без оценочное восприятие, как, например, зачитывание результатов анализа моей мочи. Теперь то я знаю, что только такое интервью и могло быть в моём случае и теперь знаю, что больше не буду принимать участие в интервью с вопросами для насекомых, но это необдуманное действо вызвало снова то самое парижское удушье. Нет, известность в социальном плане осталась столько же бессмысленным явлением, каким и была, но само культурное пространство по природе своей предполагает выход из муравейника, материализация в пространстве культуры бывает лишь лично-уникальной, призрак обретает имя, а его прибывание в этом мире - смысл. Пространство культуры же создаётся в этом мире сознаниями людей. Известные же люди это что-то наподобие ретрансляторов, их голос не тонет в белом шуме муравейника. Забавно, когда Гордон, взявший интервью у всех известных русскоговорящих людей современности, спрашивал своих собеседников, кто оказал на них самое большое влияние, они все тоже называли известные имена. Это всегда виделось мне, даже не знаю, формой стадной звёздной болезни, я бы например назвал своих друзей, мне глубоко безразличен, когда я общаюсь с человеком, уровень его известности. Но, возможно, они называли известные имена не потому, что, повинуясь стадным шаблонам, видят их самыми интересными и важными в своей жизни людьми, а потому, что для публичного интервью выбирали имена тех, кого знают другие, известный человек уже репрезентирует себя своими деяниями, они его определяют и говорят за него, называя имя, он подразумевает его культурный след, как код, известный остальным, а уж потом он может дополнить это имя описанием своего личного взаимодействия с ним, пожалуй, это имеет смысл. Когда я говорю о своём личном восприятии Толстого или Достоевского, я определяю своё место в пространстве культуры относительно уже имеющихся там координат, если же я начну говорить о своём отношении к писателю, которого никто не знает, мне придётся сначала определить место в пространстве культуры самого этого писателя. 

        Город. Нет, я уважаю жителей этого города за их творение, сам я не в состоянии ровно отпилить ни одной доски, не говоря уже о том, чтобы создать всё это, при всём при том я - исключительно житель города, отчасти потому, что в городе их есть кому за меня пилить. Работа за ноутбуком где-нибудь в кафе - мой идеал. Граждане создали среду, породившую мой вид, ведь само пространство культуры зародилось когда-то в городах, но то, что я сам не принадлежу к виду создателей этого пространства - очевидный факт. Что ж, сами создатели - лишь один из видов в биоценозе города, пусть и самый многочисленный, а Хэмингуэй, Стравинский и Пикассо не должны были быть созданиями одного вида с хозяином La Rotonde, чтоб в нём зависать. Скорее наоборот, хозяин кафе должен был быть отличного от них вида, дабы кафе имело шанс сохранится. Но не достигнув пространства культуры, я останусь один, факт наличия жизни в иных формах мне не поможет, представитель любого вида, кроме разве что самых низших, оставшись в одиночестве уже мёртв, даже если биологически он ещё жив, и город для меня будет лишь камнем.