***алёнка

     Снова разрыв повествования. Я начинаю их отслеживать. Нет, всё-таки, не смотря на то, что коннектом представляет собой связную сеть, мысль скачет по ней, возбуждая то один контур, то другой, если не совсем спонтанно, то всё же вероятностно, разные элементы памяти конкурируют за узкую полосу сознания, и многие из них имеют равновероятные шансы на победу. Теперь надо решить, цепь коннектологического повествования должна быть связной на всём своём протяжении или всё произведение,  как целое, будучи отражением коннектома, должно иметь связные тем или иным образом элементы, сама же цепочка повествования может следовать свободно за мыслью, не взирая на перескоки. Кстати, динамика возбуждения нейронных цепочек может опираться на свои законы, не ограничиваясь их непосредственной связностью, точнее, высокий уровень связности элементов коннектома позволяет почти свободно перемещаться от одной цепи к другой, формируя любые рисунки возбуждения. Значит, достаточно, чтоб коннектом произведения был связным как целое, динамика же чреды возбуждений её элементов может следовать гармонии собственных ритмов.  Другой вопрос, если я замечаю теперь каждый переход мысли, как повлияет на мой строй мышления сам писательский труд, не начну ли я бессознательно следить за связностью чреды своих мыслей, превращая весь их ход в одно не прекращающееся повествование, ещё и встраивая в него каким-то образом внешние стимулы, как внешние звуки встраиваются в сновидение. Это может изменить весь стиль повествования, сделав его более привычно линейным. 

   Где же мы познакомились с Алёнкой, я пытаюсь вспомнить всю жизнь, но эти воспоминания противоречивы. Я не помню себя до знакомства с ней. По идее, мы должны были познакомиться возле дома, но мне почему-то вспоминается, что нас знакомит моя мама где-то на улице толи возле большого магазина, толи возле её работы, что совсем не вероятно, потому что мы жили в одном подъезде, Алёна жила на первом этаже, а мы на третьем. Помню только, будто нас представляют друг другу, и мы, пока не знакомы, робко-сдержаны и молчаливы. Или это была другая девочка, которая не вошла в мою жизнь. Пока мы не узнали человека, он для нас просто незнакомец, незнакомцы - отдельная категория, они все похожи, их черты почти случайны, они имеют мало общего с тем человеком, который проявляется в нашем сознании, когда мы его узнаём и он становится кем-то. Поэтому, эта незнакомая девочка могла бы быть и не Алёнкой. Это происходило ещё на границах памяти.

      Я всегда думал, что переезжать полезно, это расширяет сознание человека. Желательно, чтоб ребёнок рос вообще в разных странах, имел несколько родных языков, видел разные культуры, встречал разных людей. Но, быть может, достаточно чтоб человека просто любили? Что было бы, если бы мы не уехали из Находки и я продолжал жить рядом с Алёнкой? Конечно, мне важен был университет, ради него я уехал бы из той дыры всё равно, но ведь мы могли бы уехать с ней вместе. Что лучше для человеческого развития - постоянно встречать разных людей и уезжать от них, или жить среди одних и тех же людей и знать их всю жизнь? В маленьком локальном мире, которым живут столько людей, зная друг друга всю жизнь, есть своя правда. Я понимаю их и могу описать не хуже образов Толстого или Пруста. Они, в общем-то достаточны, чтоб создать цельную картину моей современности. Но я практически ничего не могу рассказать на таком же уровне о людях, которые я встречаю в поездках, других странах и городах, те встречи - лишь феномены, может они и создают картину мира своим разнообразием, но на самом деле не меняют её как-то революционно. Я возвращаюсь к прежнему ощущению, что для движения вперёд человеку нужна лишь способность к движению, это внутренняя способность, не внешняя, всё нужное он найдёт для себя на месте. Можно ещё, встречая новых людей, не бросать старых. Тогда они  а остаются частью настоящей реальности, это их десакрализирует. Уходя же в область воспоминаний о прошлом, они начинают свои линии жизни, линии несбывшегося, не свершившегося, упущенного, уходя из нашей жизни они рождают миф, но миф настолько болезненно тоскливо тягостный, что о нём очень трудно писать. Как воспоминания о другой жизни, которой не было, и ладно если бы их действительно не стало, но я знаю, что эта несбывшаяся реальность, возможно, только в моей собственной голове, в объективной реальности же они, возможно, совершенно счастливы и не только их жизни, но и сами их личности уже не имеют ничего общего с их образами в моём сознании и моими фантомами о несбывшемся. Что лучше, здоровая счастливая реальность, или это заглядывание по другую сторону бытия? С одной стороны, любой выход за пределы "здоровой реальности" - это путь хоть куда-то, это мир, увиденный с другой стороны, не важно даже реальный он или вымышленный, но с другой стороны, не всякий путо куда-то ведёт, и опыт может просто себя исчерпать, тогда он станет опытом по собственному преодолению, хорошо бы наконец встретить её чтоб избавиться от этих фантомов прошлого, вытягивающих меня через тоску всю мою жизнь. Это болезненные особенности моей природы создают уходящую в бесконечность абсолютизацию из того что должно быть просто человеческим, или человеческое может быть таким бесконечным? Да, для того, чтоб не только счастливо прожить жизнь, но и двигаться дальше скорее подходит подвижный путь, чем пожизненно оседлый, но путник не должен иметь проблем с миром людей, и не из-за поверхностности взаимодействия с ним. Он должен осознавать эквивалентность земных путей, и не смертельность земных потерь с точки зрения вечности. Если же проблемы есть, ты просто заперт в земной тоске. Просто заперт. И размеры мира осознаёшь только через эхо этой тоски.

     Я был вполне обычным пацаном, а она… до неё я дорос уже лет в пятнадцать, когда, вспоминая, плакал целыми ночами, не представляя, как в шесть лет она могла так любить. На днях я здесь вспомнил, что где-то, кроме собственной жизни, встречал пример такой любви, кажется в ранних произведениях Достоевского. Где здесь стоит Достоевский я нахожу с закрытыми глазами. Начал перебирать первые тома его собрания сочинений, открыл «Неточку Незванову» на середине, сидя на табуретке в проходе между стеллажами книг сел, начал читать, и просидел до одиннадцати вечера, до закрытия библиотеки, обливаясь слезами. Я Достоевского не читаю, я его живу. Но тут опыт книги слился с опытом моей собственной жизни. Позже я брал эту книгу и открывал на середине, выхватывая из текста отдельный абзац, чтоб текст меня не захватил, чтоб разглядеть отдельные слова и предложения, и понять, как так можно писать. Я был потрясён, насколько любовь не зависит от возраста. Я вспоминал вечерами каждый момент нашей дружбы, восстанавливал в памяти день за днём, поэтому я помню этот период моей жизни лучше последующих, я сохранил в себе себя того, чтоб не потерять её.

     Однажды я вышел на улицу, и она уже была там, в этот день только высадили возле дома маленькие молодые ёлочки, мы гуляли среди них, я увидел её на другой стороне посадки. В последние наши встречи она взяла привычку кидаться на меня, обнимать и обцеловывать. Мне это совсем не нравилось, и в этот раз я стал от неё убегать. Она очень обиделась, так что мне пришлось её успокаивать. Позже мама рассказывала, как она оставляла для меня половинку любого яблока, которым её угостят, несла эту половинку мне. Этого я уже не помню. Иногда мы играли в такую игру: вставая довольно далеко друг напротив друга, тянулись друг к другу высунутыми языками и соприкасались их кончиками, тут же фукая и отплёвываясь, было противно. 

    Во дворе у нас с Алёнкой есть толпа знакомых, и это всё одни девчонки, я знаю только одного мальчика со двора, но мы - враги. Как-то мы устроили с ним драку в песочнице. Пока один бил другого, первый терпел и набирал песок в ржавую кастрюльку, потом высыпал этот песок на голову врага. Затем роли менялись, другой набирал песок, а первый его колошматил. В процессе боя я успевал призывать: «Алёна, помогай!» Но она сидела на скамеечке песочницы и не помогала, серьёзно и встревожено наблюдая за нами, положив ладони на коленки. Алёнка тоже завела себе врага, девчонку, против которой она настраивает и меня. Так что мы эту девчонку травим вместе, при возможности. Впрочем, возможность предоставляется редко, что плохого в этой девчонке я, молча, не понимаю, объяснения Алёны, что та уколола её зонтиком, я принимаю с сомнением, чувствуя, что это явно не первопричина, к тому же, укол, похоже, был не ядовитым. Но на настрой кого-то «не любить» я всё-таки пассивно поддаюсь. 

      Из других обитателей нашего дома я вспоминаю семью сумасшедших, живущую на первом этаже. Даже мама говорит, что они не нормальные и их следует остерегаться. Результат смешивания в коммунистической России всех классов общества, кроме разве что боссов коммунаци с их персональными дачами, когда учёные и директора институтов оказывались в одном подъезде с бомжами и сумасшедшими, ютились с коммуналках с какими-нибудь безумными представителями пролетарского дна общества, слушали через стенку каждый вечер пьяных сантехников регулярно бьющих своих орущих жён, их собак, воющих каждое утро на балконе, нет, такое соседство не приводило к личностному росту пролетариев над собой, просто надстройка общества знала своё место и жила в дерьме, как и все. Как-то, выходя гулять, я застал парня из этой квартиры ногой молотящего в свою дверь, видно, ему не хотели открывать, в другой раз он выбежал из дома, спросил нас, куда пошла его девушка, и понёсся за ней на остановку. Коротко остриженный, худощавый и с безумной энергией наркомана, который в следующую минуту порежет кого-нибудь или себя, ещё не решил, там за дверью постоянно творилось безумие, иногда дверь открывалась и безумие выскакивало наружу, или не могло зайти внутрь. А на верхнем этаже у нас в подъезде живёт Элличка. Она младше меня, а, учитывая мой возраст, быть младше – значит ещё не гулять самой во дворе, а сидеть в мягком загончике с игрушками посреди комнаты. Я прихожу иногда к ней в гости, и мы сидим в этом загончике вместе, правда мне немного стыдно сидеть в загончике для таких маленьких детей и вообще водиться с такой маленькой девчонкой, не так интересно, как со сверстницами и несколько странно вообще, необычно. Но, видя одобрение взрослых, я всё-таки прихожу к ней. Элличка недавно научилась завязывать узлы и теперь привязывает ленточки на ограждение своего загончика. Её родители рассказывают мне, что как только она научилась завязывать узлы, полюбила это делать и завязывает их теперь где только можно. Остальных соседей я вспоминаю только, как дворовую девчачью компанию, как целое. Хотя, ещё с одной девочкой я иногда гулял, когда не было Алёны. Однажды эта девочка по секрету призналась мне, что вышла гулять без трусиков. Я скорее не верил, чем верил, попросил дать посмотреть, но она стеснялась. Я завёл её в подъезд и на лестничной площадке, где никого не было, отвлёк её внимание на секунду и вскинул вверх край платья. Она действительно была без трусиков. Потом вышла гулять Алёна, я рассказал ей эту новость и мы вдвоём удивлялись, как это она так, вышла гулять без трусиков. 

     У Алёнки живёт пушистая мягкая кошка. Она дружит с Мурзиком. Мы выходим гулять вместе, я захожу за Алёнкой, а Мурзик ждёт под дверью, когда выпустят их кошку и мы идём гулять вчетвером. Все во дворе смеются, что в нашем подъезде гуляют вместе две пары. Однажды Алёнке родственники принесли много рулончиков цветных лент. До сих пор не представляю, что это и для чего было в оригинале: немного больше рулонов магнитофонных аудиокассет, очень прочная, довольно жёсткая разноцветная целлюлозная плёнка, которую нам так и не удалось ни разу разорвать. Мы обматываемся ими и играем в колесницы лошадей, несколько человек бегут впереди в связке лошадей, а седок бежит сзади, управляя ими. Однажды мы катались на карусели во дворе – диск большого диаметра с несколькими железными седушками, вынесенными в стороны по краям, отталкиваешься ногами от земли и некоторое время вращаешься в свободном полёте. Нас обступила группа взрослых детей на велосипедах, и начали крутить карусель, кататься, иногда останавливать, разговаривая друг с другом. Мы с Алёнкой сидели далеко друг от друга, на противоположных сиденьях, и не могли даже незаметно переговариваться. Слезть мы боялись, потому что не могли предсказать, когда они остановят, а когда снова запустят карусель, дети же нас просто не замечали. Так мы катались, не решаясь слезть очень долго, в общем, это и было наше вечернее гуляние, дети ушли только на закате. Когда, наконец, нам удалось слезть, нас уже по настоящему тошнило от этой карусели. «Аж солнышко уже садится» - сказал я. Я хорошо помню красный круг заходящего солнца садящийся за дом. Мы, уставшие и расстроенные попрощались и разошлись по домам. 

Иногда мы играемся у меня или у неё дома. Алёнкин папа усаживает её себе на ладонь и поднимает под потолок. Он говорит, что когда он так с ней делает, она сидит на ладони тихо и не шелохнётся, а когда так поднимает одного нашего знакомого мальчика со двора, он весь дёргается. Я в упор не помню, как поднимали меня и не помню, поэтому, какие были отзывы обо мне. Я помню, что мне было страшновато оказаться так поднятым, и по большей части страшновато потому, что я не знал, насколько я буду способен так спокойно сидеть и сравнят ли меня с Алёнкой или недостойно сравнят с этим мальчиком. Другое и последнее моё воспоминание квартиры Алёнки связано с тем, как мы с ней и её папой на кухне занимаемся чтением и письмом. Я умею читать и писать, а Алёнка ещё нет. Я показываю ей, как читается, или пишется какое-нибудь слово, и мы вместе с её папой смеёмся над её неумением, она обижается. 

      Однажды мы весь вечер игрались у меня в комнате. В результате комната стала равномерно покрыта россыпью игрушек. Тут Алёна сказала, что уже поздно и ей пора домой. Я представил, как мне теперь одному убирать всю комнату, и решил, что не выпущу её из квартиры, пока мы вместе не уберёмся у меня в комнате. Пошёл и запер дверь. Она обиделась на меня, и мы молча убирались вдвоём. Мне тяжело вспоминать, как я её обижал, и особенно тяжело, как проходила её обида на следующий же день и как она меня любила. Мне кажется, если бы мне объяснили, что такое любовь, что значит её отношение ко мне, что она чувствует, когда я делаю так-то и так-то, чего она ждёт, от чего счастлива, а от чего несчастна, не то чтобы я сам не мог увидеть, но просто обратили бы моё внимание на эти вещи, расставили акценты, создали иерархию ценностей, научили бы, что это не безразлично, как я отношусь к ней, просто заставили начать замечать такие вещи, я тогда мог бы быть гораздо внимательней и лучше. Но иногда она тоже умела отстоять своё. Однажды, готовясь идти на день рождения к Алёнке, мы с мамой подошли к стенке в зале, открыли стеклянную дверцу и начали выбирать Алёне в подарок большие в твёрдых обложках подарочные детские книги, которые там стояли. "Это мои книги, я не хочу дарить их Алёнке" - возмущался я, мама объяснила, что у Алёны день рождения и на день рождения нужно дарить в подарок что-то даже и своё. "А завтра у Алёны будет день рождения?" - спросил я, "Нет, завтра уже не будет" - ответила мама; "Хорошо, тогда я их завтра у неё назад заберу". И я забрал. Через несколько дней, когда я был дома один ко мне постучались Алёнка с нашей общей дворовой подругой. Мама мне запретила открывать дверь, когда я один, даже тем, кого я знаю, поэтому мы некоторое время разговаривали через дверь. Но девочки, наконец, уговорили меня открыть дверь, и когда я это сделал, ещё не впуская их в дом, Алёна долго, обстоятельно и последовательно объясняя мне, что я был не прав, когда забрал у неё подаренные книги, уговорила вернуть их ей. Подружка же, чтоб не оставаться с пустыми руками, пригрозила рассказать моей маме, что я открыл им дверь, если я не подарю ей тоже две или три книги. В результате я их впустил, Алёна нашла на полке и взяла свои книги, подружка тоже выбрала несколько понравившихся ей книг и они ушли. Я был совсем не обеспокоен происшедшим и до книг мне было всё равно, видимо мне хорошо разъяснили ситуацию. 

    Я помню наш последний вечер вместе. Осень. Мы гуляем до заката. Грустно. «Во Владивостоке, наверное, уже лежит снег» – сказала она. Наша общая подруга уходила домой, она что-то пошутила по поводу толи моего отъезда, толи нашего расставания, «Зато Юра оставит мне все свои сандалии» - сказала Алёнка ей вслед. Я не понял этого аргумента, но, похоже, он подействовал на знакомую, и, интересно, что он подействовал и на меня. Я даже не знал, о чём речь, но почувствовал, что Алёнка знает, о чём говорит, и естественным образом принял это как заклинание, как данность. Мы остались вдвоём. Заходящее солнце. Завтра я уезжаю. Я обещал писать ей. Каждый момент нашего общения, всплывающий в моей памяти, отзывается глубокой тоской, и это происходит всю мою жизнь. Я написал ей одно письмо. Она через год ответила, пойдя в первый класс, она научилась писать. Прислала мне открытку и свою фотографию, она на трёхколёсном велосипеде. Потом мы переехали, меня долгие годы мучало представление, что она писала мне на старый адрес и не получала ответа. Я же ей так и не написал больше. Наверное это было нормально для ребёнка, я и сейчас то не пишу друзьям годами и не поздравляю их с днём рождения. А тогда я вообще об этом не думал. Потом я поменял фамилию, так что, если бы она захотела найти меня, например, в эпоху интернета, то уже не смогла бы.

      Лет в пятнадцать я почувствовал, что детство прощается со мной. Как символ, в человеческом облике, оно стояло на пороге, и за ним закрывалась дверь, детство уходило навсегда и забирало с собой тот мой мир, в котором была моя Алёнка. Тогда я решил, что могу сделать выбор, первый выбор духовного порядка в моей жизни. И я не закрыл эту дверь, не отпустил детство. С тех пор оно при мне. Во мне нет тех старших возрастов, опыта которых у меня ещё не было, но во мне есть все младшие. Я понимаю детей с шести лет, с того возраста, в котором начал помнить себя, так же, как если бы был их ровесником. Правда я не веду себя так, как они, оставаясь во мне, этот мир становится лишь гранью, частью более обширного и многогранного мира, открывающегося мне со временем, и от меня зависит, какую грань мира активизировать. При общении с детьми этого ещё не видят, потому что я такой же стеснительный, как и был в том возрасте, это принимают за взрослую серьёзность. Сохранение детства позволило мне провести прямую линию самосознания через весь процесс изменения моей личности, проходящий во время взросления. Человек меняется с возрастом почти полностью, ребёнок и взрослый – это разные люди. Изменяющееся в нём так глобально, что уловить неизменное «я» должно быть очень сложно, кроме чисто механической, формальной самоидентификации. А так как детство во мне осталось, мне представилась возможность очистить моё неизменное я, проходящее сквозь возрастные изменения, увидеть его и быть в нём. Вы когда-нибудь любили осенью идти по вороху опавших листьев и слушать их шелест? Помните, как они шелестели, когда вам было шесть лет? Послушайте, как они шелестят сейчас. Ничего не изменилось. Изменились ваши мысли, интерпретации, желания, но и только. Шорох листьев всё тот же. Возможно, с этим как-то связано моё невосприятие временной шкалы на длинных её промежутках, все, что было дальше месяца назад для меня сливается в одно общее прошлое, я действительно не помню, что было месяц назад, а что было несколько лет назад, для меня события годовой давности и события детства – одни и те же события по отдалённости от сегодняшнего дня. Я живу в безвременье. Я сохранил память об Алёнке и проношу её сквозь всю мою жизнь, это моя благодарность за её любовь.