***laaa

       Что, если бы я жил тысячу лет? Я проживал бы счастливую жизнь с близкими людьми, они старились бы и умирали, я уезжал бы в другое место, где ничего о них не напоминает, конечно, увозя какую-то память о них с собой в чемоданах, хотя нет, у меня был бы свой большой каменный дом, в который я приезжал бы пожить раз в пятьдесят или сто лет, и для каждого периода моей жизни там была бы своя комната, в ней была бы вся оставшаяся память о моих близких людях, после этого находил бы других близких людей и проживал бы с ними другую жизнь. Я жил бы с ними и любил бы их, как единственное, что есть в моей жизни, как и они меня, но время от времени я бы вспоминал: а ведь это действительно всё что у них есть, это для меня только глава, какой бы она важной не была, мне легко идти на компромиссы, ну поживём здесь, обойдёмся без того, а для них это вся их жизнь, у них ничего больше нет. И вроде бы я не проживу тысячу лет, да и нет у меня даже малой части того, что у людей живущих вокруг, но часто я ловлю себя на таком же ощущении, когда смотрю на них.  

      Мир не ограничивался только домом и двором. Были ещё дома бабушек и детский сад, между ними - пространство внешнего мира, которое надо было преодолеть, хотя иногда и в нём случались остановки - например в магазине или на маминой работе. Они выхватывались из потока пробегающей мимо чужеродности и становились частью моего мира, начиная каждый свою историю. Это потом чужеродные пространства стали контролируемыми, а тогда в них нельзя было даже остаться одному, потому что это означало - потеряться. В детском саду, а ещё больше в младших классах школы было популярно принести что-нибудь с собой из дома. Что-то, чего тут быть не должно, что обычно не приносят и что не было предназначено для этого места. Это может быть просто игрушка, которая, увидь мы её дома, не привлекла бы никакого интереса, тут она становится центром внимания, и девочка, принёсшая её, сегодня будет самой популярной в классе, все будут дружить с ней и просить её дать поиграться или хотя бы потрогать её собственность, будто игрушек в жизни не видели, а она, с видом строгого, но справедливого судьи будет решать, кто достоен, а кто ещё не заслужил. Иногда внешний мир никто не приносит, он сам врывается на территорию школы, в виде залетевшей птицы, забежавшей собаки, странного человека за окном, "вы что, собаку никогда не видели" - говорит учительницы, а собака вызывает такой фурор, будто действительно дети всю жизнь прожили в бункере и теперь их сознание взрывает каждая пробежавшая собака. А лишь выйдут за школу после уроков, собака снова станет собакой обыкновенной. Просто эти события и предметы разрывают ткань повседневности, рвут заведённые когда-то шаблоны восприятия места тем, что смешивают предметы из разных миров, приносят в один мир то, что ассоциируется только с другим. И сегодня я, придя домой напрочь забываю о проблемах с обувью или верхней одеждой, потому что эти проблемы возникли в другом мире, а мир улицы со всеми его проблемами остаётся снаружи, как только я вхожу домой. 

        А ведь мы не знали по сути тех, с кем встречались в детском саду или начальных классах школы, кроме пары друзей, с которыми контактировали в личной жизни, вне сферы профессиональных детсадовских интересов, остальных никогда не видели вне садика, не знали где и как они живут, не помню даже, запоминали ли мы их родителей, когда те приходили их забирать, родители были стихиями иного порядка. Мы знали их меньше, чем коллег на работе. Это позже мы уже сами начали ходить друг к другу в гости.  Встреча своего детсадовского одногруппника на улице вне детского сада было таким же удивительным событием, как и встреча человека внешнего мира в детском саду. И это всегда радостное событие, расширение границ миров - всегда радость. Сейчас мне становится жаль воспитательниц детского сада. Даже учительница младших классов уже полноправно входит в историю жизни учеников, воспитательницы же имеют дело с людьми в таком возрасте, где личная история на неё ещё не распространяется. Я хорошо помнил заведующую нашего владивостокского садика, прекрасно узнавал её и в старшей школе. Почему именно заведующую? Видимо было за что. Но сейчас ничего сказать о ней не могу. А вот почему я не поддерживал связь со своими друзьями в находкинском садике, ведь они были и остаются до сих пор моими действительно близкими друзьями. Правда, многие тогда ещё не умели даже писать и если я мог им послать весточку, они мне смогли бы ответить только в школе. Всё-таки минус дружбы в садике был в том, что это был особый мир с восьми до пяти, не связанный с остальной жизнью, были две не пересекающиеся группы друзей - домашне-дворовые друзья, и друзья из садика. Я не помню, чтоб даже рассказывал одним о существовании других. А ведь у каждого из нас была эта параллельная жизнь, значит и у Алёнки были друзья помимо нас, в её садике, а я о них даже не имел представления, только сейчас это понял. И если домашне-дворовые соприкасались с моей повседневной жизнью, знали как и где я живу, то детсадиковские - будто друзья из другой реинкарнации, исчезали из моей жизни, как только я уходил из садика. Я даже не помню момента расставания с ними. Видимо его и не было, возможно я, однажды вечером уходя из садика просто не сообразил, что ухожу в последний раз, и попрощался с ними как обычно, а на следующий день просто не пришёл. А быть может помнил, но как прощаться, когда уходишь навсегда? Через сорок лет я, в общем-то, также ушёл из своей лаборатории, когда Россия погрузилась в фашизм. Но только в лаборатории у меня не было уже таких друзей.

         Максим - мой ближайший друг, я хорошо тебя помню, но мне практически нечего было бы рассказать о тебе, начни я писать свою историю, детсадовская жизнь проходила в обычных играх и в них особо нечего помнить, был бы я девочкой, сентиментально запомнил бы много мелких моментов, наделив их смыслом. Когда девочка рождается, она начинает реагировать в первую очередь на людей, мальчик на объекты, а биолог на животных. Но это не значит что для людей в моём повествовании нет места. Просто они интерпретируются мной, как кошкой, я вспоминаю их через описание мира. 

       …мы - коллекционеры. Постоянно собираем то одно, то другое. Один раз мы начали собирать ключи, старые, не нужные, не используемые, причём коллекция хранилась у меня и я ходил с огромной связкой разных ключей, звеня ими. Мама спрашивала: - Зачем тебе все эти ключи?  - Мы с Максимом их копим. - Ты же не знаешь от чего они? - От замков. Однажды я прихожу утром в садик, открываю свою кабинку и на верхней полке вижу новый ключ. Я не знал, что это за ключ и откуда он взялся, может кто-то из воспитателей оставил случайно нужный ключ от двери? Я показываю Максиму свою находку. По выражению его лица понимаю, что это сюрприз от него. - Ключ, это мне? Это от тебя? - Он кивает и улыбается. В другой раз мы решили собирать магниты. В мире два главных чуда - магниты и увеличилки. Они делают с миром удивительные вещи, одни заставляют металлические предметы перемещаться и поднимают дыбом металлические опилки, сильный магнит водит скрепку даже по поверхности стола, когда двигаешь им под столом, другие искажают видимую реальность - увеличивают, уменьшают, переворачивают, это забавно, но бесполезно, я всегда вижу то, что они увеличивают и так, пусть и более мелко, но увеличилки ещё могут высечь огонь, если сфокусировать ими лучи солнца. Увеличилки у нас были, и огромные, но с ними всё же было сложнее, чем с магнитами, которые можно было найти даже на улице. И по случаю начала нашей новой коллекции магнитов Максим принёс мне огромный тяжёлый обломок магнитного цилиндра, виден был небольшой угол уклона по окружности куска двухсантиметровой толщины, на сломах магнит блестел кристаллами металла. Это не был тот чёрный бублик классического магнита от динамика или его обломки, которые и были у нас всегда в ходу, это был красивый, уникальный кристаллически-металлический магнит. Этот магнит хранился у меня до самого университета, обычно старые феньки у меня пропадают гораздо раньше. Интересно, где-нибудь в Америке, где у людей всю жизнь есть свой дом, всё вот это, что было в моей жизни и рано или поздно потерялось, люди ведь могут сохранять на всю жизнь? Я бы, даже если нужно было бы очистить территорию для нового, относил всё в ящиках на чердак, не выбрасывал и не терял, чердак для этого и должен быть в любом доме, чтоб не терять навсегда старое. Вспоминая отношение к себе Максима (и сравнивая со своим поведением в тот период), я удивляюсь такому бескорыстию в желании сделать приятное близкому человеку, ведь тогда эти феньки были ценными сокровищами. Раз как-то у меня закончился альбом и я использовал его альбом для рисования, он показал мне, как отличить его от других в толстой пачке альбомов группы и я сам выдирал оттуда листки, когда мне было нужно. Часто мама забирала меня позже всех, вечерами зал пустел, и становилось необычно тихо и спокойно, почти никого не оставалось, за окном было темно, а мы рисовали, однажды у меня всё никак не получалось нарисовать форму остова корабля, кораблик получался перевёрнутым, я перерисовывал раз за разом и всё время он был перевёрнут, это было очень смешно, и с каждой неудачной попыткой всё смешнее, в конце концов мы просто загибались от смеха. Как раз мама пришла забирать меня, но я сказал ей, чтоб она меня подождала, мы не дорисовали и не досмеялись, надо было всё-таки понять, как нарисовать корабль правильно. 

       …а как звали ту девочку с которой мы игрались в игровом уголке, забыл. Я любил её за доброту. Она ещё не умела выговаривать букву «р» и называла меня «Юла». Мы валялись на ковре игрового уголка, изображали из себя пьяных и смеялись, на улице мы ели виноградные листья у забора детского сада, называя их виноградом. Другие дети смеялись над тем, как она произносит моё имя, это в какой-то степени касалось статуса, обычно из такого смеха происходят клички, возможно, с кем-то другим я бы постарался не контактировать, чтоб не провоцировать смех окружающих, но не с ней. Общение с ней мне было важнее, чем их насмешки. Может из-за её произношения, а может вообще из-за того, какая она была маленькая и слабая, мне казалось, что она младше меня, но с ней было очень легко, это было нежное и доброе существо. Интересно, что я помню её как бы эпизодически, в то время как с Максимом мы, например, были всегда вместе. Наверное, я лишь время от времени возвращался к этой девочке от захватывающих и поглощающих большую часть времени пацанячих игр. Интересно, как долго помнили они меня после моего отъезда, а может помнят до сих пор…

       …у нас с Максимом есть официальный враг и я самореализуюсь по полной в его травле. Кажется, я просто его назначил врагом, подчиняясь какой-то идее, что враг должен существовать. Это какой-то либо отстающий в развитии мальчик, либо он просто глуп, слишком наивен и смешон, нам он кажется убогим. Травим мы его безжалостно, как только можем придумать. Ну, правда ничего особенного мы и не придумываем, так, подраться, пообзываться, подножку подставить. Помню даже нас перебрасывающихся камнями и увёртывающихся от булыжников. Как мы не поубивали друг друга? Мы занимали выгодную позицию на пригорке, а он бегал уворачиваясь от камней внизу. Его камни до нас просто не долетали, как и булыжники потяжелее, которые выбирали мы, так что ему приходилось уворачиваться от уже катящихся по земле камней. Однажды вечером, когда я ждал на улице маму, пришедшую за мной и зачем то зашедшую на несколько минут в садик, за этим мальчиком пришли его отец с матерью, мальчик указал на меня, его отец схватил меня за руку, ударил по голове и пнул мою шапку, слетевшую у меня с головы. Это единственное ужасное воспоминание, связанное с находкинским детским садом. По этому инциденту можно судить, что мальчик из пролетарской семьи, и вполне может быть недоразвитым. 

      … Кроме увеличилок и магнитов были ещё волчки - металлические шестерёнки от часов, тонкие, изящные, с острыми краями центрального стерженька и зазубринками по краю диска. Раскрутишь, и этот напряжённый звук медленно дрейфующей по столу в высоко скоростном балансе равновесия шестерёнки, когда все детали её кольца перестают быть видны. Когда я впервые увидел настоящий детский волчок, я был поражён его убожеством, толстая пластмассовая поделка, которая была не просто ненастоящая, которая была сознательно достигнутым её создателями апофеозом убогой поддельности. Возможно, это был мой первый опыт того, как при вроде бы сохранившейся функция может полностью пропасть смысл… Мы едем в переполненном автобусе, при коммунистах автобусы всегда были переполнены, и тут оказывается, что рядом стоит девочка из моей группы. Я обрадовался, увидев её. Она мне показала настоящий волчок из часов, такой большой и изящный, я никогда такого не видел. Я в восторге, начал пытаться его у неё выпрашивать. Не даёт. Я пытаюсь выменять его на что-нибудь, хотя понимаю, что у меня нет ничего адекватного по ценности, пытаюсь выменять обманом. Она ни в какую, пока мы доехали до той остановки, где они с мамой вышли, я чуть не силой забираю у неё это колёсико, кажется, начал уже драться с ней и обзывать её. Они вовремя вышли…

     … Я ещё плохо выговариваю некоторые буквы, говорю маме что-то, глядя на неё снизу вверх, она раздражённо: «ничего не понимаю», я замолкаю на пару секунд, чтоб оценить ситуацию и не придумываю ничего другого, кроме как снова начать повторять то же самое. Меня записали в группу к логопеду, это фантастика, ужасно весело и интересно, я не могу дождаться следующего занятия. Там мы играем и эти игры одновременно упражнения. У каждого из нас своя тетрадка, где мы что-то рисуем или наклеиваем, так как писать многие ещё не умеют, я помню нарисованного медведя, типа олимпийского мишки, очень аккуратно нарисованного, это мне мама нарисовала… Однажды мы выходим, как всегда в толпе и давке из автобуса, утро, я сонный, вокруг тёмными столбами движущаяся масса людей, я через что-то не глядя, автоматически переступаю, оно падает. Оказывается, это чей-то ребёнок, не понимаю, каким надо быть маленьким, чтоб через тебя мог хотя бы попытаться переступить шестилетний ребёнок, вообще до конца не понимаю, что произошло, до сих пор. Мама ругает меня, спрашивая, как ему теперь идти в садик такому грязному, что ему теперь делать? Всё это – как во сне…  Рядом с остановкой есть магазин, мама встретила в нём знакомую и разговаривает с ней, а я рассматриваю все, что лежит под стеклянным прилавком, и прошу у мамы купить мне значок. "Наконец-то попросил что-то адекватное" – говорит мама знакомой и покупает мне его... У остановки, с которой мы ехали из садика домой, стоит пятиэтажный дом, расположенный чуть ниже остановки, вниз по сопке, так что балконы верхних этажей находятся не слишком высоко и хорошо просматриваются с остановки. На одном из этих балконов, каждый раз, когда мы возвращаемся не очень поздно, играет на флейте девочка, в тот вечер пошёл первый снег, сумерки, мир погружённый в белую тишину и мы слушаем звуки флейты, пока не приходит автобус, может можно остаться, не уезжать и послушать ещё...