***kaaa

           Первые воспоминания всегда частная фактология, Бердяев ты, Пруст или Герцен. Существо ещё такое простое, что оно просто живёт, ему нечего осмысливать. Такими остаются некоторые девчонки на всю жизнь. И это мило, пока они девчонки. Первые воспоминания не встроить в цепь особо глубоких связей, если только, как Анни Эрно, не пожертвовать их на службу обществу, швыряя своё прошлое в топку одобряемой критики социума. Можно двинуться в обратном направлении и, как Андрей Белый, низвести себя изначального до уровня собачки, запечатлевшей совсем не переработанные обрывки картин, диалогов, отдельных звуков, ниже потока мыслей, поток не осознанных восприятий. Но, видимо, для этого надо помнить себя с очень раннего возраста, я же помню себя уже отлично соображающим. 

Жаль прошлое, на него потрачено столько времени, впечатлений и сил, а оно уйдёт в никуда. С другой стороны, кому оно нужно? Думая о смысле, вертишься в замкнутом круге фактологии, идей, вечных и приходящих, и эстетики. Где ещё можно искать смысл такого автобиографического труда? Фактология вообще бессмысленна, дурная бесконечность россыпи мгновений порождаемых миром, зачем их переводить в текст? Эстетика, очень не надёжный хранитель, неизвестно, что нас ждёт в будущем, скорее всего все наши труды обесценятся до нуля, кроме тех, которым повезёт занять место в истории и, как драгоценные металлы, отменяй золотой стандарт или не отменяй, они всегда будут владеть долей мировой ценности, причём среди них будут и настоящие золотые слитки и стивенокинговский мусор, наследие демократической эпохи, но, может статься, в обиход войдёт совершенно иной стиль, например, более сжатый, открытый и непосредственный, так что наши словоизлияния, как романтическая словесная вязь, окажутся искусственны и неудобоваримы. Идеи – они уж точно будут иметь только историческое значение, да и нелепо подгонять описание своей жизни под идеи, из которых, по хорошему, сам постоянно вырастаешь. Так что, все эти попытки обрести бессмертие в тексте тщетны, даже для того, перед кем такой вопрос может стоять в принципе, о чьём существовании кто-то знал хотя бы при жизни, кто отличается от той мышки, умершей на травке, под пеньком, и которую я тоже пытаюсь взять с собой в бессмертие, фотографируя её. Но, жизнь это творческий процесс, я плету канву своего мира, своего пути. И попытки отобразить жизнь в тексте, в звуках или в красках, есть тоже творческий процесс. А творчество делает этот мир обитаемым. 

      Я помню себя с шести лет, точнее с пятой зимы, но так как моё день рождения в марте, это близко к шестилетнему возрасту. Этот год, с которого началась моя память, укоренился в ней сразу и во всех подробностях, полусознательного состояния не было, мир ворвался в память и тут же разложил в ней свои игрушки, он стал полноценной эпохой. Но сейчас я понял, насколько удивительно для меня, воспринимающего себя вне времени, не то, что тогда происходило, а чего ещё не произошло. Не было даже школы! Вся моя жизнь воспринимается с произошедшим в ней, как с неотделимой от неё данностью, и вот в этой жизни, в этом моём "я" не было даже школы. Не было всех людей, которых я встретил после детского сада, не было университета, не было Цоя, не было моего Достоевского, не было Хабаровска, не было будущих друзей, не было планетарной широты этого мира, не было всех влияний создавших мою личность и породивших теперь это повествование и моё взаимоотношение с миром, в результате которого это повествование прочтут три человека. Но, что удивительно, без всего этого я все-таки однозначно был собой.  Когда осознаёшь трансформацию и расширение мира между тем временем и этим, возникает вопрос: а последнее ли это расширение, будут ли ещё революции, перестраивающие осознание реальности? А ещё - можно уловить неизменное.

        Первое, что я помню – бобинный магнитофон с записью моего голоса, там я рассказывал, как я провёл новый год  и как мы ходили на каток, я катался и падал на попу, рассказывая об этом, я смеялся. Когда слушал – тоже смеялся вместе с тем, который рассказывал. Как слушал – помню, а того времени, и того себя, который рассказывал – уже нет. Хотя, похоже, запись была сделана в ту же зиму, когда мы её и слушали, слушатель и рассказчик уже находятся по разные стороны моей памяти. Помню эту зиму – мы идём на ёлку по грунтовой дороге покрытой скользким утрамбованным снегом, входим в железные ворота. Между воротами натянута цепь, чтоб машины не проезжали, людям приходится через цепь переступать. С нами идёт много людей. Я спотыкаюсь о цепь и чуть не падаю, кажется, мама меня удержала от падения, и отругала: все прошли, а ты споткнулся. 

     Дело происходит в Находке. Это затрапезный советский городок, из которого я, впрочем, помню только окрестности нашего дома. Хотя, очень смутно я запомнил первомайскую демонстрацию в центре города, но так смутно, что воспоминание уже исчезло, осталась только идея большой толпы народа на площади, окружённой высокими зданиями железобетонного коммунистически-индустриального стиля, оказавшись снова там, я не узнал бы это место, а ещё летний пляж. Город окружён морем, на полдороги до пляжа начинался песок, мама позже говорила, что этот город стоит на песке. Но при слове «море» обычно представляется не то, что именно я помню. Лето, жара, пыль, грунтовая дорога, проходим через магазин, наверное, чтобы купить лимонад, советский магазин - катакомбный прямоугольник, слепленный из железобетона "марки 300", с грязными окнами и мухами, летающими в стоячем жарком воздухе и сотнями прилипающими к разложенным везде липучкам. Некоторые мухи ещё живы, они медленно перебирают увязающими лапками, жужжат и пытаются выбраться из липкой массы, которой покрыто широкое бумажное поле, сплошь усеянное неподвижными трупиками их сородичей. Я всё время неотрывно наблюдаю за живыми и придумываю, какую стратегию избрал бы, окажись я на месте этой мухи, прикидываю, у кого ещё есть шанс, а у кого, похоже, уже нету. Дальше надо было пройти в узкую дверь, вырезанную в каком-то железном решётчатом заборе за магазином, и вот мы оказываемся на широком песчаном просторе, вдали море, справа – огромные горы угля. Мама подбирает уголёк и рассказывает, что углём можно рисовать, я верю, но у меня не очень получается, почему-то уголь очень твёрдый, линий от него почти не видно на асфальте. 

       Квартира. Диван, шкаф-стенка со стеклянными створками, внутри хрустальные фужеры, наборы праздничной посуды и коробочка от шоколадки «Вдохновение»: тёмно-синяя с золотом, на заднем плане здание Большого театра, на переднем белые силуэты балерины с балеруном застыли в красивой танцевальной позе. На нижних полках – парадные детские книжки с самыми красивыми твёрдыми обложками. Деревянные полы скрипят целой палитрой звуков. О природе этого скрипа я начал задумываться очень рано. Свёрнутый для генеральной уборки ковёр и, ползая по рулону ковра, я играю с Мурзиком, он ещё котёнок. Пожалуй, это единственное воспоминание о том времени, когда Мурзик был маленьким котёнком. Включают телевизор. У него было два канала, которые переключались вращательным тумблером, чтоб попасть с одного канала на другой, надо было провернуть тугими щелчками, у меня ещё не хватало сил, несколько промежуточных позиций на которых был только белый шум. Зачем были нужны эти промежуточные состояния, я думаю постоянно. Моя фантазия говорит, что раньше там были другие каналы, но потом их не стало. Или они есть, но мы не можем настроить на них телевизор. Показ начинается часов в семь утра и заканчивается в двенадцать вечера. Днём пару часов - обеденный перерыв, на телевидении все отдыхают, показывают вертикальные полосы с гудком или картинку из геометрического рисунка прямоугольников и кругов, картинка тоже сопровождается гудком, но теперь гудок периодически прерывается для пояснений: "Вы слышите канал звукового сопровождения программы «Дубль два» центрального телевидения". Между отдельными передачами - заставка, причём довольно долгая, по минуте. Заставка – это просто статичная картинка. Заканчивается одна передача – висит какое-то время картинка, потом начинается другая передача. В целом, телевизор - это очень скучный мир. Раз в неделю десятиминутный мультик, ждёшь его, радуешься, бежишь с улицы смотреть… а он – кукольный. Не хватало никакой злости от обиды. Конечно, были и более долгие мультфильмы, но значительно реже, чем раз в неделю. Остальные передачи были так похожи и предсказуемы, что можно было предугадывать и сюжеты, и целые фразы. Любой ответ директора колхоза я свободно начинал за него, так нелепо стандартны они все были. Постоянные комбайны, вечные репортажи с полей страны, интервью с директорами колхозов, которые говорили, как у них всё хорошо, и как они перевыполнили план в этом году на столько-то процентов, ещё очень хорошо помню симфонические концерты в Большом зале московской консерватории, это был апофеоз скукоты и бессмысленности, практически та же самая заставка, только узаконено показываемая в вещательное время. Кстати, когда через несколько лет началась перестройка, я заметил это, глядя в телевизор. Директора колхозов начали отвечать не то, что я предсказывал. Я удивился и заинтересовался. Правда, ещё через несколько лет, когда перестройка была в разгаре, ответы снова стали  совершенно одинаковые, без исключений, только тогда все уже говорили: у нас всё плохо.   

        Иногда мама берёт меня с собой на работу, ненадолго. А чем занять ребёнка в архитектурном бюро? Вот тебе листик и карандаш, рисуй. На улице темно. Соседняя комната плотно набита сидящими на стульях людьми, там идёт собрание. Я сижу один в большой тихой ярко освещённой зале с витринными окнами от пола до потолка, рисую. С рисованием у меня всегда было не очень, хотя белый лист и карандаш в руке, оставляющий след от каждого прикосновения – это вдохновляет. С улицы меня замечают какие-то мальчик с девочкой, прилипают к окну и начинают неприятно кривляться. Гораздо интереснее наши походы с мамой за домашним молоком в район частных домов. Я всегда был в восторге от живой природы. Грядки, колодцы, в которые я люблю заглядывать и сейчас, всякая деревенская живность. После этих походов я говорил, что когда выросту, буду жить в деревне, заведу себе корову, кур, поросят… Почти всё, что делали в то время и в том месте мира люди было - плохо, не интересно или не доступно для меня. Самой интересной была только природа. Нет, те люди не жили в гармонии с природой, но она прорывалась через их железобетон, груды камней, пыль, дырявые заборы и трещины разбитого асфальта, покрывая зарослями никогда не косившиеся газоны и мусор пустырей между хаотично разбросанными пятиэтажками и трущобного вида частными домами. 

        Мы живём в пятиэтажном кирпичном доме на третьем этаже. Перед домом - поляна, на поляне лежит огромный камень, его видно с окна и с дороги, даже когда проезжаешь мимо дома на автобусе, наш дом - это дом с камнем, окна выходят на дорогу с остановкой метрах в ста от дома, но к дороге мы, гуляя, никогда не ходим, это уже другая вселенная и это запрещено, опасно. За домом двор с детскими площадками и посадками хилых деревьев, сбоку другие, более старые, трёхэтажные дома и их соседние дворы. Если перейти наш двор, начинаются какие-то бетонные гаражи или даже целая автобаза, дальше - большая крутая каменная скала, с нагромождениями горной породы и обвалами, ещё дальше – район частных домов. Таков первый мир, который я вспомню. 

      Этот большой мир состоит из мирков поменьше. Квартира – разные комнаты, кухня – они все особенные, разные пространства внутри мира квартиры. У них даже в окнах разные картинки, с моим топографическим кретинизмом и сейчас, а уж особенно в детстве эти образы никак не объединялись в единое целое окружающего дом пространства, с таким же успехом окна могли выходить не на разные стороны дома, а в разные города. Причём, не важно, что дом можно обойти вокруг, разные стороны дома снаружи и разные виды из окон внутри квартиры – это различные вещи. Внутри каждой комнаты тоже есть свои мирки, например, за диваном, под столом, на диване… Балкон это особенным элемент мира – потенциально опасный из-за высоты, слишком открытый и не обустроенный, чтоб быть  домом и в то же время это своя территория, не улица. За дверью - подъезд. Опасный, когда я внутри квартиры, так как мама говорит дверь никому не открывать, но совершенно свой, когда я сам выхожу на улицу. На самом деле подъезд разделён на 2 части, хотя об этом я никогда не задумывался. Тот подъезд, который свой, простирается от нашей лестничной площадки и ниже, все этажи, которые я прохожу постоянно. Но ещё есть вышележащие этажи, совсем чужие и неизвестные. Там я почти никогда не бываю, только когда прихожу в гости к Элличке. Туда я поднимаюсь, как в незнакомый чужой подъезд, смотрю на сундуки на лестничной площадке, на незнакомую отделку дверей, мне кажется, что  я почти попал в чужую квартиру, там я веду себя тихо и всегда готов объяснить свое присутствие, если одна из дверей откроется и меня спросят, что я здесь делаю. Пространство нижних этажей тоже имеет зоны комфорта и дискомфорта. Перед своей дверью или дверью Алёнки - зоны комфорта. Перед незнакомыми дверьми - зоны дискомфорта, если перед ними остановиться, и нейтральные, если идти, не останавливаясь. Ещё в некоторых квартирах живут неадекватные соседи, перед их дверью всегда зона дискомфорта, даже если двигаться. Общей зоной дискомфорта тянется щель между лестничными проёмами за перилами, это высота, а значит – опасность. С тех пор меня всегда удивляет как устройство лестниц, где за перилами вообще нет пространства, они идут впритык, так и круговые лестницы с большим открытым пространством посредине. При этом круговые лестницы – это уже не так страшно, это торжественно и парадно, гораздо неприятнее – подъездные лестницы с непонятным техническим проёмом, куда может упасть и убиться ребёнок или кошка, или черепашка.  

          На улице самая родная и комфортная зона это двор, та сторона, куда выходят подъезды. В целом, он един, хотя чужой подъезд моего дома есть элемент неизведанного, как и верхние этажи своего подъезда, в чужом подъезде даже запах чужой. Каждая из четырёх сторон дома имеет свой особенный характер. Торцы дома - проходные зоны, как бы порталы между мирами, не имеющие собственной ценности, правый выходит на дорогу, за которой частные дома, практически открытое пространство далёкого внешнего мира, ещё на стене этой стороны дома осенью собираются божьи коровки, тысячами облепляя её всю, ползая, прилетая и улетая, греясь на солнышке южной стороны. Там мы собираем их с Алёнкой, удивляясь разнообразию красно-чёрных рисунков, пропахшись запахом, который они выделяют, когда берёшь их в руки. По дороге вдоль дома можно уйти в частный сектор, там, среди частных домов зоны болотистой природы, из болот я  время от времени приношу в банках всякую живность – россыпи мельтешащих дафний, жуков плавунцов, нити красивых болотных водорослей, лягушек. Мир луж и болот мне всегда казался более интересным и таинственным, чем мир моря, насекомые и земноводные интереснее собак и тигров, беспозвоночные интереснее рыб. Мир морей, рыб и крупных млекопитающих вечно воспеваемых и изображаемых людьми - это мир общего места, почти пошлости. Я, родившись и всю жизнь живя у моря остаюсь человеком пресноводного мира. Мы вдвоём с Алёнкой отходим по этой дороге так далеко, что наш дом становится размером с человека, это кажется нам очень далеко и смело. У этой же дороги, на средине пути до частного сектора, находится скала, практически недоступная для альпинизма, хотя сумасшедший подросток – психованный обитатель неадекватной квартиры нашего подъезда, кажется, на неё залазил.

       Левый торец дома примыкает к торцу соседнего дома. Это - граница, нейтральная зона между нашим двором и чужим, соседним, изредка мы заходим и туда, но всё же он остаётся чужим. У фасадной стороны дома - большой газон с огромным камнем – камнем преткновения этой части мира. Там видно, что дорога, идущая справа от дома проходит мимо нескольких частных домов и упирается в большую дорогу с автобусной остановкой, в дорогу, по которой мы приезжаем домой и уезжаем из дома, в дорогу, по которой несётся течение всего бесконечного внешнего мира. Фасад - это необжитая формальная и холодная территория, не предназначенная для гуляния, как двор. Но там неплохо пройтись в задумчивости, если во дворе никого нет, там я гуляю один, газон, который никогда не стригли, стал лугом, с луговыми травами, цветами, кузнечиками, музыкантиками, муравьями, сладкими кончиками соцветий синего клевера. Камень на газоне такой большой, что на него можно взобраться. Иногда мы с девчонками проводим время возле него вместе, но чаще я сижу на нём в одиночестве. Я люблю переворачивать камни, под камнями, на сырой, выровненной тяжестью камня земле всегда обитают интересные сообщества многоножек, червей, слизней, маленьких улиток, жуков, а иногда и муравейник с муравьями большими или маленькими, чёрными или красными, которые прям под камнем организуют склады своих яиц, думая что они уже под землёй. Я всегда мечтал перевернуть этот огромный камень, моё воображение порождает фантастическое сообщества самых удивительных насекомых, которые могут обитать, никогда никем не тревожимые, под таким огромным камнем, но перевернуть его, увы, не возможно и мир под ним остаётся тайной навсегда.  

      Там же, вдоль дороги, старые ямы, вроде тех, что вырывают для столбов или для посадки деревьев, заполненные большими камнями, под которыми прячутся от дневного света лягушки. Я приношу время от времени по паре лягушек домой, и они живут в стеклянной банке на подоконнике нашей кухни. Однажды мама закричала мне: "Юра, Юра, иди скорей сюда". Я прибежал, но, оказалось, опоздал. Лягушка съела муху, ползающую по стеклу, и когда я подошёл, только мушиные лапки ещё торчали из лягушачьего рта. А саранча любила есть светло-зелёные ворсистые шарики, вырастающие на полыни, не знаю, что это такое. Но у саранчи через несколько дней жизни в банке отпадали задние, прыгательные лапки, видимо, им нужно прыгать всегда, а в банке не попрыгаешь. А однажды к нам между окон залетела летучая мышь. Утром она заснула, вися вверх ногами между окнами. Мы достали её и посадили в банку, странный какой-то потусторонний комочек тёмной шерстки, угловатых крыльев и мордочки, черты которой было не разобрать. Мы закрыли её пластмассовой крышкой, в которой ножом прорезали довольно большие отверстия. В следующую же ночь мышь прогрызла крышку, выбралась и улетела. 

     Музыкантики – это вообще песня. Песня в кулачке, поднесённом к уху. Осенью они облепили заросли космеи, образовавшей на газоне самопальную клумбу. В прохладном осеннем воздухе они стали сонные, так что ловить их было легко, хвать, вместе с цветком. В ладони прохладная нежность лепестков и шебуршащееся беззащитное насекомое. Меня всегда удивляли эти цветы, такие нежные, хрупкие, надавишь на шарик ещё не раскрывшегося цветочного бутона и он брызнет на тебя каплей цветочного аромата. Но растут на самых заброшенных клумбах, и цветут до самой поздней осени, как такие нежные цветы могут быть такими живучими? Дома Мурзик сорвал марлю и начал шерудить в банке лапкой, вылавливая музыкантиков, пока они разлетались по всей комнате. Я на его глупую выходку обиделся. Вообще Мурзик, по рассказам мамы, был самым умным котом, из всех, что у нас жили. Мама специально для проверки, когда все уходили из дому, оставляла несколько икринок красной икры на обеденном столе, если бы он лазил по столам, он бы съел её, но икра всегда оставались не тронутой. Если же на маленьком стульчике размораживалось мясо, он подходил, ставил на стульчик передние лапы и жалобно мяукал, но никогда к мясу не притрагивался. Мурзик стал последним котом, который у нас жил в Находке, и единственным, которого я помню. До сих пор встречая кота коричнево-тигровой окраски я сразу вспоминаю его. До Мурзика, по рассказам мамы, у нас был другой кот, его полная противоположность, крикливый и совершенно не управляемый, прыгавший на праздничный стол с едой прям в присутствии гостей. Маме пришлось отнести его в частный сектор и оставить среди частных домов. Она привязала его на тоненькую нитку, чтоб он смог освободиться и оставила ему молока и еды. Когда она уходила, он отчаянно и жалобно мяукал ей вслед, понимая, что его оставляют, а мозгов, чтоб вернуться, у него не хватит. Мурзик тоже остался в Находке. Став взрослым, он уходил гулять иногда дня на три, возвращался поесть и снова уходил. Когда мы переезжали, он как раз был в загуле, и мы не взяли его с собой. Хотя, может просто мама решила, что во Владивостоке будет не до него. Надеюсь, семья Алёнки о нём позаботилась.