*** haaa

        Мой сам-по-себеизм вышел здесь, в Новой Зеландии на новый уровень, достигнув, масштаба космического вакуума. Думаю, я буду возвращаться к этому понятию снова и снова, даже не называя его, оно будет описывать активную сторону моего одиночества. Интересно, возможны ли замкнутые контуры повествования, с повторяющимися понятиями, событиями, воспоминаниями к которым возвращаешься постоянно, как замкнутые электроцепи? Кажется, это один из нейрологических симптомов депрессии. 

Но в повествовании они не просто возможны, а неизбежны. Задачи коммивояжера же в художественном повествовании просто неуместны, и не только из-за того, что у этого повествования нет цели обойти все связные воспоминания кротчайшим путём, но и потому что при каждом новом возвращении это событие будет уже другим, встроенное в иную канву, обогащённое предыдущим опытом, отражающее немного иное состояние писателя, оно будет элементом другой цепи, быть может схожей в целом, но отличной в деталях, как крупный хаб транспортной артерии, оно будет соединять воедино тысячи путей в самые отдалённые уголки моей памяти, которые сами постоянно эволюционируют, и даже замкнутое в кольцо оно, подобно траекториям странного аттрактора, будет нарезать никогда не совпадающие в точности круги. Интересно, что такое связное, коннектологическое повествование можно ведь описывать языком топологии его связных контуров, цепочки соединённые связями разных типов можно представить, как полимерные биомолекулы, различая гидрофобные и гидрофильные части их цепей, или кислотные и основные, эти цепочки можно даже свернуть в трёхмерном пространстве в третичные структуры, дополнительно соединив разные участки цепи со схожими или взаимно притягивающимися элементами с противоположным зарядом, хронологический, философско-экзистенциальный, элементный, эмоционально-ассоциативный, вербально-ассоциативный, причинно-следственный типы связей будут образовывать последовательности разных типов или представлять собой аналоги ковалентных, не ковалентных - водородных, электростатических связей. Тогда часть такой трёхмерной структуры окажется экспонированной наружу, это будут "внешние" участки повествования, больше остальных открытые связям с будущими, ещё ненаписанными элементами, и "внутренние" участки, прочно связанные с другими элементами прошлого и ставшие законченной "вещью в себе", насколько это возможно. Конечно связность элементов биомолекул меньше, чем элементов нейронных сетей, поэтому молекулярная аналогия будет более груба. Подождите, а все эти построения не вытекают ли тоже из сам-по-себеизма? Сам-по-себеистическое существование рождает и сам-по-себеистическое творчество. Творчество, игры в бисер, если бы оно находилось в экзистенциально замкнутом пространстве, и творчество, как разговор с богом и подготовка к смерти, когда у него есть вектор намеренья, устремлённый в вечность. Творчество узоров из песка на полу буддистского храма. Творчество отшельника на необитаемом острове, пишущего для дождя и ветра, которые рассеют его записи после его смерти. Вот и дзенский коан: писатель написал книгу, в ней он сказал людям то, что был призван им сказать, но книгу никто не прочитал, считается ли написанное в ней сказанным людям? Считается ли этот человек вообще писателем? А если его книга, по выражению сталкерского литератора - поступок? Такое никогда не жившее произведение чем-то напоминает полную распечатку генома живого существа. Если дополнить её распечаткой эпигенома, будет ли такое собрание сочинений идентично самому живому существу? Видимо нет, распечатка, переплетённая в тома, стоя на полке не становится частью жизни, в ней нет жизни, нет секса. Но бывают творения, которые на это и не претендуют. Один немецкий философ, всю жизнь занимавшийся каким-то очень глубоким и неизвестным никому, кроме узких специалистов ответвлением одной из западных философских школ посвятил свою жизнь написанию трёхтомного труда полностью раскрывшего и заодно закрывшего это философское направление. В его труде, созданным на излёте жизни этой философской школы, оно дошло до своего логического конца, исчерпало себя. Когда его спросили: кто будет читать этот труд вашей жизни, специалистов, которые смогли бы его понять почти не осталось. Он ответил: а зачем его вообще читать? Это уже не нужно, главное было этот труд написать. Теперь он написан, философская школа получила в нём своё полное развитие и окончила своё существование. Такой труд  - противоположность распечатки генома, он важен сам по себе, на полке, человечество должно было свести воедино и полностью вербализовать эту ступень эволюции своей мысли, чтоб провести черту и пойти дальше, и возвращаться к ней уже не обязательно. В таком труде тоже нет секса, но есть любовь, причём надмирная.

         Всякое занятие, в честь которой именуют человека, лишь специализация деятельности, присущей всем людям, как всякая дифференцированная клетка использует для своих специализированных структур лишь то, что уже есть во всякой клетке, хотя и не в таком гипертрофированном, усложнённом виде. Любой человек в какой-то степени писатель, художник, музыкант или может им быть, если научится хоть как-то выражать себя при помощи образов, звуков или слов. Но нам надо определить тех из них, кого можно выделить из общей недифференцированной массы протописателей и протохудожников, к кому мы можем применить понятия писателя и художника в их реализованном виде. Определять их, как "профессионалов", тем зарабатывают ли они этим деньги? С учёными здесь более однозначно, из-за высокой технологичности сферы науки, хотя, например, в России, довольно много "учёных" только получающих зарплату, но учёными являющимися разве что лишь формально, и с другой стороны всё ещё есть исследователи любители, которые тратят на исследования свои деньги, а не зарабатывают их, с художниками же и писателями всё гораздо сложнее. В одном списке оказываются, причём на первых местах, величайшие писатели в истории и протописатели Пелевины, и Стивены Кинги, то есть не писатели вообще. На мусоре испачканных краской холстов художники зарабатывали десятки миллионов уже в XX-м веке, а в XXI-м зарабатывают десятки миллионов просто продавая случайные фотки и нарисованные в Paint картинки на nft сайтах, или получая миллиарды просмотров на YouTube. Тысячи послушных рынку критиков из кожи вон лезут чтоб придумать смысл для этого бессмысленного мусора. Но в то же время остаются настоящие писатели и художники. Кто-то становится известным, кто-то нет. Это вообще никак не коррелировано с осмысленностью и даже новизной их творчества, так же как получаемые за творчество суммы не связаны с уровнем творца и даже не подразумевают обязательное наличие творчества вообще. Писательский труд поставили на поток ещё французы в XIX веке, кое кто из коммерческих писак, вроде Александра Дюма старшего, на которого работали отряды литературных подёнщиков, даже вошёл в историю. В XX-м веке какой-нибудь корреспондент нацистско-коммунистической газеты распечатывался десятками миллионов экземпляров еженедельно, то есть имел десятки миллионов постоянных читателей. Сегодня же это высокоспециализированный бизнес,  в котором полки "писателей" беспрерывно плодят печатную продукцию для потребителей определённого возраста, пола и социального статуса. Это такой же рыночный продукт, как и колбаса, зубная паста, салфетки. Тётечкам, едущим в электричке надо чем-то занять свой мозг: кроссворд, судоку или книжка. Люди привыкли отличать любовь от секса, для счастья, однако, объединяя их вместе. Так с литературным творчеством то же самое, только в их "творчестве" один секс, а в моём никакого секса, одна любовь, поэтому оно глубоко несчастно. 

                На мой взгляд, писатель - это разумное создание, передающее с помощью текста новые знания, смыслы, творческие формы, ещё не высказанные человечеством. При этом целью написания текста должна быть исключительно передача этих новых знаний, смыслов и творческих форм отображения реальности. Если пишущий ставит перед собой кроме этой цели какую-либо другую и это отражается на результате его творчества, этого человека нельзя назвать писателем, а его работы нельзя назвать творчеством. Наверное их можно назвать прикладным творчеством, к которому можно отнести все бизнес арт проекты. Настоящее же творчество должно мотивироваться прежде всего миссией писателя сказать то, что, как он чувствует, он сказать должен, потому что никто кроме него это не скажет. Но сказать кому? Людям?  А им это точно интересно? Например, всё что я делаю не встречает даже статистической случайной реакции, всё находится в абсолютном вакууме молчания. Возможно, вопрос продвижения и донесения своего творчества до тех, кому оно может быть интересно также важен. Но действительно ли прочитавшие, посмотревшие, послушавшие поймут, увидят и услышат то, что ты хотел сказать? Как-то одно видео на YouTube набрало у меня случайно несколько десятков тысяч просмотров. Сервис позволяет делать подробную статистику, посмотрев её я увидел сколько из этих десятков тысяч досмотрели видео от начала до конца, сколько в среднем минут смотрели его те, кто открывали, с какой минуты по какую они смотрели. Эти десятки тысяч оказались пылью и прахом, реально видео не посмотрел практически никто. Понятно, что у Supercar Blondie таких вопросов не возникает, там всё нормально с просмотрами от начала до конца. Но самое страшное - читать комментарии, ко всему вообще комментарии, и везде, по крайней мере русскоязычные. Читая их понимаешь, что когда ты говоришь, пишешь, снимаешь, рисуешь, творишь для людей, под этими самыми людьми ты не подразумеваешь тех, кто, судя по комментариям, это посмотрел. Хочется им сказать: нет, вам не надо это читать, смотреть, слушать, честно и искренне не советую, это не для вас, сэкономьте своё время, проходите мимо. Вам это в лучшем случае ничего не даст, а в худшем только навредит, добавив ещё один оттенок серого в то что происходит в ваших сознаниях с их бесконечными градациями и вариациями глупости, мифов, шаблонных интерпретаций, непониманий на что вы смотрите в принципе. Когда-то, до появления средств массового распространения информации писатель, сидя в своей келье при монастыре, мог дать прочитать написанный им от руки труд только тому, кто сам пришёл к нему, будучи настолько заинтересован в его знании, чтоб проделать долгий и опасный путь, найти творца и потратить столько времени, сколько необходимо, что понять сказанное им. Этот человек с большой вероятностью имел достаточный уровень развития и мотивации чтоб действительно воспринять это знание. Похоже, средства массовой информации мало что меняют. Среди миллионов просмотров и прочтений осмысленными, теми, ради кого это всё говорилось, писалось и делалось остаются те же единицы, которые и в средневековье сами доходили до кельи творца. 

              Это кажется преувеличением? Средства доставки информации позволили приобрести всемирную известность в том числе и настоящим творцам? Я бы сам без этих средств не узнал то, что сейчас составляет основу моего миропонимания? Но вот я, например, ещё не встречал в жизни ни одного человека, который понимал бы творчество Достоевского. Включая тех, кто его творчество любит, включая специалистов достоевсковедов, отыскивающих исторические и персональные подробности его творчества и описывающих его культурологические и психологические аспекты. Поэтому я не уверен, что смысл, несомый его произведениями - причина его известности. Не разбираемая смесь всякого информационного мусора, который на вершинах популярности смешивается с действительно осмысленным творчеством может объясняться смесью уровней развития тех, кто делает их известными, но также возможно, что особенности творений, приводящие их к известности не имеют отношения к их реальному качеству и осмысленности. Творения, имеющие смысл просто сочетают в себе одновременно какие-то триггеры приводящие к популярности и наличие смысла. Можно поставить эксперимент: изолировать группу детей и никогда не упоминать при них имени какого-нибудь известного писателя, а потом, когда по плану школьной программы придёт время его читать, ввести в программу вместе с его произведениями писания какого-нибудь коммерческого писаки. Причём на уроках литературы описывать творчество этого писаки так же, как описывают творчество Достоевского. Это не сложно, у всех есть своя история, а любой сюжет, характер, тему можно свести к вечным проблемам, в качестве инструкции можно использовать интерпретацию госкритиками пропагандистских писателей эпигонов в нацистско-коммунистической пропаганде. А потом узнать, чьё творчество школьникам понравилось больше. На самом деле коммерческие писаки хорошо знают своё дело, как-то на биостанции среди старых бумаг в ящике стола моей комнаты я нашёл одну такую книгу детектив, открыл посредине и начал читать. Втянулся мгновенно, с первых строк. Читается легко, как дышится, втягиваешься сразу. Как рассказ хорошего рассказчика у костра. Вопрос заключается в следующем: какому проценту любителей Достоевского нравится его бессмертный гений, а кому просто оказалось интересно его читать, как мне было интересно читать ту книженцию неизвестного автора, а остальное о величии Достоевском им просто объяснили в процессе? Одновременно в каждом поколении работают и публикуются тысячи писателей, большинство людей знают имена только тех, кто признаны лучшими. Но если вырастить людей, которые не знали бы никаких имён, и дать им выборку из всех писателей современников Достоевского, Чехова, или Толстого, эти люди смогли бы сами понять, кто из них настолько велик, чтоб оставлять его в истории и включать в школьную программу? Вот поэтому важно существующее в культуре уважение людей к критикам, имеющим высокий уровень осознания реальности и понимания творчества, а также правильные социальные лифты, дающие этим людям возможность формировать мировоззрение других. Даже, пожалуй, уважение и правильные социальные лифты критиков внутри сообщества других критиков, потому что большинство никогда и ни в каком сообществе, ни в каком социальном или профессиональном слое не обладает высоким уровнем осознания реальности, и лишь используют ритуальные шаблонные внутрисистемные стереотипы, которыми оперирует в том числе и большая часть сообщества критиков. В пост культурную эпоху цивилизации вопросы глубины смысла и высоты уровня отражения реальности, впрочем, вообще не стоят, достаточно новизны исполнения, что в принципе не так уж плохо для среднего уровня осознания реальности, новизна всё же предполагает раскрытие новых сторон творческого отображения и интерпретации действительности, даже если после Джойса эта новизна не так уж нова, новизна, так сказать, третьего порядка и ниже, новизна творческого перекомбинирования уже существующих в культуре элементов. К тому же, тут критики работают, как учёные, у которых нет понятия высокого и низкого, духовного развития личности создателя, истоков его творчества, и прочих вертикальных оценочных иерархий, есть лишь объективные критерии оценки качества труда, а уж чем этот труд будет являться с точки зрения вечности, пусть решает вечность. Хотя, по-моему, пространства настоящего смысла бесконечно обширней пространств оригинальной формы, но проблема в том, что после Достоевского не пришёл ещё больший гений, чтоб пойти дальше в поиске ответов на поставленные им вопросы и после Бердяева не пришёл ещё больший гений, чтоб ещё глубже переосознать понятое им, опираясь на пройдённый уже после его смерти человечеством путь. Вопросы поставленные нашими гениями зависают в воздухе, поднимая вокруг себя пыль рассуждений и интерпретаций, наверное, в целом, полезных для человечества, но до них самих не дотягивающих и уж тем более их не развивающих. А быть может идущие дальше творения существуют, но их не возможно найти, потому что их никто не лайкает, каким бы то ни было образом.

              Но если с прошлыми веками ещё можно было разобраться, то когда на сцену истории вышли массы, всё стало сложнее и проще одновременно. С одной стороны, доступные средства распространения своих творений позволили преодолеть клановость, люди смогли сами получать доступ к тому, что ценят, а деньги, которые они платят за копии этого смогли переубедить любого распространителя не ограничивать выбор. Однако творчества стало столько, что оно оделось в доспехи бизнеса по продвижению, в общем-то понятный, объективный процесс. Там же, где его продвижение не было форсированно, поселился хаос. Один стриминговый сервис затеял эксперимент: создал несколько групп пользователей по тысячи человек в каждой, где одинаковый алгоритм рекомендовал одинаковую музыку, однако результаты выбора сделанного пользователями в одних группах не влияли на алгоритм предложения музыки пользователям в других группах. В результате, при всех равных, больше половины исполнителей вышедших в топы в разных группах не совпадали. А как рынок понимает, какой холст просто испачканный краской надо продавать за десятки миллионов долларов, а какой стоит меньше, чем такой же чистый, не заляпанный? Ах да, чтоб продать испорченный холст у пачкуна должно быть "имя". С текстами всё же проще, в них всё-таки должен быть хоть какой-то смысл, им трудно придумать приносящую доход интерпретацию, если его нет прям вообще. Например смысл  - хорошо занимать свободный разум и время белых женщин верхне-среднего класса 45-55 лет.   Добро пожаловать в мир где рулит случайность и что-то, что могут исследовать психологи, социологи, антропологи и прочие физиологи культуры.

              Так что же делать, если то что, ты хочешь сказать никому не интересно? Ультимативно не интересно, абсолютно. Не одной даже статистически случайной реакции? Получается, всё что я делаю в жизни, это только способы разговора с собой и с богом? Но такой разговор - театр абсурда. Мы с богом и так это знаем, нам не нужно об этом говорить. Все что создаётся художником или учёным в этом мире, всё-таки создаётся для людей. Поэтому оно и создаётся в визуальной, аудиальной и текстовой форме, в которой оно может быть воспринято другими людьми. Творчество - это способ человеческой коммуникации. Но в театре абсурда это способ коммуникации с людьми, которых нет. С таким же успехом можно писать на древне финикийском, рисовать в ультрафиолетовом диапазоне и сочинять музыку у себя в голове. Причём первые два примера могут обрести признание, случайно или по каким-то своим социально-антропологическим законам, и если их сделает кто-нибудь другой. В общем-то, можно перед смертью всё удалить, выбросить и сжечь, никто не заметит. Создавать что-то таким образом сложно, приходится ежесекундно преодолевать груз полнейшей бессмысленности этого действа. Но адресация людям всего, что я делаю в этой жизни становится полностью ритуальной. Смыслом каждого творения становится лишь реализация своего пути, разговор с собой и богом, это жизненное действо, смысл которого выходит за приделы повседневности, а значит за пределы самой жизни. Оно проходит в пустоте, будто и не было рождено. Оно не важно само по себе. Это лишь исполнение того, что я должен исполнить, пока живу, это лишь подготовка к смерти, длиною в жизнь.