*** faaa

    Интересно, если я захочу остаться тут ночевать, примощусь под этим столом на ковровом покрытии, меня заметят? Здесь везде настолько комфортно, красиво и уютно, что я идя по городу постоянно представляю, где хотелось бы завалиться в спальнике на ночь, за стеной зелени под ветвями развесистого дерева. Библиотека не исключение, климат тут идеальный, мягко, чище чем у меня в комнате, абсолютно никого вокруг. Когда мы только переехали, родители говорили: мы не видим, что Новая Зеландия маленькая страна, это Россия была маленькая страна, маленькие тесные квартиры, забитый транспорт, вечная нехватка всего, уплотнение, экономия, природа, если только туда начал систематически добираться русский человек, становится чем-то чудовищным, как селёдки в загаженной бочке, как в Индии. Здесь в городе парки длятся несколько остановок полупустого автобуса, один зал первого нашего съёмного дома здесь был по площади больше российской трёхкомнатной квартиры, и главное - общественные пространства такие большие, что я ни разу не встречал, чтоб что-то было впритык: пустые бесконечные пляжи, если где-то есть столики или скамейки - большинство из них свободны, если идёшь куда-то на природу, причём не в into the wild, а даже не сворачивая с дорожки, как правило ты сможешь побыть там один. Это полная противоположность России, где если не занял ты, то через минуту это займут другие, но, скорее всего когда ты придёшь всё будет уже занято. Скорее всего, если спрятаться тут на ночь, сработают датчики движения, когда я пойду в туалет, надо проверить, есть ли они там на входе или где-то ещё по дороге отсюда до туалета, камер здесь точно нет, это я уже заметил. А как часто здесь пылесосят? Уборщик с пылесосом-то точно должен тут появляться. Я бы даже перебрался из под стола прям в проход между стеллажами. Мне будет там уютно. Только надо прийти со спальником. 

Когда мы уезжали из России мне разрешили взять что-нибудь маленькое и лёгкое. Я выбрал три тонкие книжки и мою тетрадь. Как оказалось позже, мама прихватила с собой среди прочего огромное тяжёлое хрустальное блюдо. Но это не моё дело, это была не моя поездка, за билеты платил не я, вещи были не мои. Я выбрал с собой первый томик Агни Йоги, Плоть и кость дзен, монографию своей научной руководительницы "Клетки в морфогенезе", всё тоненькое и в мягкой обложке, а "Кость и плоть" вообще карманного формата. Тетрадь была пожалуй самой толстой и тяжёлой из всей моей карманной библиотеки и она одна всегда у меня с собой. Тетрадь и ручка - средства общения человека культуры с миром. Пианист может многое рассказать о клавишах, которые встречались на его жизненном пути, певец и дирижёр об акустике залов, художник о мастерских на чердаках старых домов и стеклянных арт галереях, а просто человек культуры - о ручках и тетрадях. Но для их использования ему нужно ещё кое что - весь мир, бесконечный поиск истины, нескончаемое познание, и попытки расслышать и выразить то, ему завещано сказать миру. Этот голос может быть громок, но часто - мучительно тих. К тому же обладателю тетради и ручки предстоит выразить словами то, что в природе мира существует вне слов. Поэтому я всегда немного завидовал математику - вот ему ничего кроме тетради и карандаша не нужно, разве что ещё - старательная резинка, он носит мир в своей голове, а философу и резинка не нужна. Ручка - это и медитативные чётки, я кладу перед собой на стол выбранные сегодня книги, достаю из рюкзака тетрадь и из кармана ручку, не имеет значения, буду ли сегодня что-то писать, она у меня в руках, я тереблю её, щёлкаю высовывая и пряча наконечник, даже не замечая этого. Она сопровождает работу моей мысли. 

    Для первого класса всё куплено, всё новое, как это будет использоваться я ещё не знаю, то есть, мне рассказывали, чем обычно занимаются в школе, но это были для меня абстрактные рассказы, как это будет в реальности, я не имел никакого представления, абсолютная неизвестность, в воображении пустота. Поэтому, когда меня спрашивали - хочу ли в школу, я честно говорил - не знаю, возможно, нет, потому что как я могу хотеть того, чего не представляю. Вокруг же была пропаганда "хороших" детей, которые очень хотят учиться, пропаганда была столь всепроникающей, что я до сих пор не знаю никого, кроме себя, кто бы в дошкольном возрасте в школу не хотел, но это были другие дети, те самые другие, которые весело исполняют детские песенки и прыгают по сцене в компании сверстников, мальчики смеясь танцуют с девочками держась за руки, поражают тяжеловесных взрослых своей образцовой детской энергией и умиляют своим наивными, но острыми умишками. Меня физически тошнило от любого их проявления. В некоторых домах во время праздников с гостями, когда всех детей отсаживали в детскую, не пуская за общий стол с полноценными людьми, и приносили им, как собакам, куски парочки блюд с настоящего стола, эти дети вели себя, будто это в порядке вещей. Я всегда с большим удивлением наблюдал за ними и никогда не ел эти подношения. Но, не смотря на то, что школа маячила впереди чёрной дырой непредставимого, карандаши, ручки, линейки, дневник, тетради, портфель, пенал и подставки для книг, всё новое, аккуратно сложенное впечатляло и говорило о новом этапе жизни убедительнее всяких слов, в первый день учёбы только букет цветов для учительницы усилил ощущение торжественности наступившего события запахом. Ах да, ещё в детском саду была тетрадь для занятий у логопеда, эти занятия были самым интересным в средней группе, в тетрадь мы наклеивали разные картинки, запомнился только медведь и общее впечатление, что листать эту тетрадь было очень весело, но эта тетрадь не стала ещё частью моей жизни, это было что-то из того, чем занимаются со мной взрослые. Первые школьные открытия - в тетрадях пишут ручкой. Но сначала, если не уверен, можно карандашом, потому что он стирается. А ещё карандаш не течёт. Хотя он тоже может немного пачкать, но в карманах карандаши всё равно не носят, грифель сразу ломается. Не частая, но серьёзная катастрофа потёкшей ручки, да и без этого всегда исчёрканная ткань кармана, а заодно характерные хаотические штришки исчерченного ручкой подола рубашки и пальцев, они появлялись и в университете. Да, были колпачки, но в школе они терялись раньше ручек, а выбрасывать ручку только из-за того, что потерял колпачок, придётся менять ручки через день. А иногда ручка переставала писать, сколько не расписывай, тогда можно было её раскрутить и немного втянуть пасту в пастике, это помогало, хотя я до сих пор не знаю как - ведь таким образом пасту от шарика наоборот оттягиваешь. Однажды я сточил кончик пастика наждачкой и, таким образом, достал оттуда шарик, а заодно убедился, насколько трудно писать без шарика. Чрезмерная измазанность пастой в начальных классах была признаком неблагополучия ученика и его умственной отсталости. Однажды я услышал смех и возбуждённое перешёптывание за партами позади себя. Обернулся узнать, что за тусняк без меня начался, девочка сказала мальчику сидевшему прям за мной: "открой рот", тот открыл и я увидел, что его рот полон пасты, действительно полон, иссиня-чёрные тяжи слюно-пасты тянулись от языка к нёбу. Учительница подошла посмотреть что за шум и спокойно отослала его в туалет вымыть рот. Это было ужасно, мы все знали, что такое - паста. Она настолько концентрирована, что небольшое пятнышко кажется бесконечно окрашивает поток проточной воды, при этом не уменьшая ни свою интенсивность, ни размеры. Сколько же нужно было полоскать рот, чтоб вымыть такое. Он долго ещё ходил с краской между зубов. Я уже не говорю про ужасный горький привкус этой субстанции. Всякий, реанимируя не пишущую ручку мог случайно втянуть немного пасты в рот, но она мгновенно давала о себе знать резким привкусом, он же, кажется, втянул в себя весь пастик, как у него вообще хватило на это силы воли. С годами пастиковые катастрофы прекратились, ручка лишь иногда нервировала своим исчезновением: "Ручку дома забыл. Есть запасная?" - с некоторыми одноклассниками это было единственная причина общения, особенно с девочками, с которыми мы прекращали общаться после младших классов. Прийти в школу без единой ручки - это как во взрослом возрасте прийти на работу мучаясь похмельем. Нам то всем было всё равно до таких мелочей в восприятии однокласников, но "ты бы ещё дома голову забыл" говорила учительница, правда в основном по поводу того что касалось её - дневника или тетради, которые надо было отдавать ей, насчёт ручек или учебников мы разбирались сами, прося соседа по парте положить учебник на середину и шкуляя ручки за соседними партами. Но в этой её классической фразе была своя правда, я по крайней мере её чувствовал, прийти в школу без ручки, когда у другого есть даже запасная, я что - неблагополучный что ли? 

Ручки были трёх цветов: синие, чёрные и красные. Нам разрешалось писать только синими, красная была для учителя. Однажды одна девочка сдала сочинение написанное красным, говорит у неё сегодня ручки другого цвета не было. Она, конечно, получила втык, учительница болезненно отреагировала на то, что залезли на её цветовую территорию, но вообще это было оригинально. Девочка была из сложных, из тех которые, как положено девочкам, взрослеют раньше мальчиков, и для меня была terra incognita, красивым женским взрослым почерком сдавшая сочинение в котором не было ни одной помарки да ещё и оригинально написанное красной ручкой. Уже в школе для собственных записей я использовал только чёрную ручку, с тех пор могу писать любой, хоть жёлтой, только не синей - цвет школьной казёнщины. К старшим классам школы и первому курсу университета коммунизм окончательно пал, по крайней мере формально, и появилось настоящее разнообразие импортных ручек всех цветов и типов. При коммунизме были только самые дерьмовые шариковые и колпачки-то терялись у них постоянно потому, что легко спадали. Причём традиция всегда проверять ручку на бумажке для расписывания перед покупкой сохранилась и поныне, хотя мне за всю посткоммунистическую жизнь больше не попадалась новая не пишущая ручка, в коммунистические времена это было не просто традицией, ручки были такого качества, что проверив несколько надо было выбрать ту единственную, которая действительно писала. Но уже в старших классах стали появляться толстые импортные ручки с шестью переключающимися цветами, и возникла эстетика цветового оформления записей, выросшая, развившаяся вместе с нами и с нами перешедшая в лабораторные журналы научных институтов. Уже в универе я практически полностью отказался от шариковых ручек, перейдя на гелевые. Это те же шариковые, только с более жидкой пастой, которая пишет даже при легчайшем прикосновении к бумаге, прям как капиллярная, которая по сути является тоненьким фломастером. Но до конца отказаться от шариковых не получалось, потому что появились шариковые щёлкающие китайские, продававшиеся в газетном киоске прямо возле университета, у них для выщёлкивания пишущего кончика стержня надо нажать сверху, а чтоб его спрятать назад - на крючок сбоку, они отличались невероятно тонким письмом, писали как паутинка, это было существенно, когда пишешь шпоры, в старших классах мы с моим троюродным братом устраивали соревнование - кто сколько строк текста вместит в одну пятимиллиметровую клетку тетради, с тех пор я знал, что правильной ручкой могу написать до 4 строк в одной клетке, и эти щёлкающие ручки подходили для такого лучше всего из того, что было тогда на рынке. Были, кстати, и перьевые, со сменными картриджами чернил или такие, в которые чернила втягивались из бутылочки через носик, как в шприце, при поднимании поршня. Но обычно перьевые были декоративным элементом, частью подарочного тяжёлого каменного письменного набора с выгравированной надписью, стоявшего в дедушкином кабинете. Эта ручка стояла там исключительно для красоты, воткнутая в металлический прикреплённый к подставке колпачок и никогда не писала. Ещё перьевые ручки были сущностью из детских стихов и рассказов середины двадцатого века, где нерадивые ученики ставили кляксы в тетрадях и ходили все измазанные чернилами. Ну и конечно, я пробовал писать настоящим птичьим пером, таким, как у Пушкина в руках, ничего хорошего из этого не вышло. Только в университете я обзавёлся настоящей функциональной, не дорогой перьевой ручкой. Дорогие Паркеры тоже появились в канцелярских, лежали на особой полочке, но они были какие-то не просто дорогие, а баснословно дорогие. Недорогие же стоило выбирать и в посткоммунистическую эпоху, потому что их способность писать была гораздо более индивидуальна, чем у других типов ручек, многие царапали бумагу, и если делали это не сильно, то к ним можно было приноровиться, сохраняя правильный угол наклона пера к бумаге, некоторые текли, писали слишком толсто, и уж если нашёл идеальную, желательно было её не терять. Хотя у перьевых было много недостатков, например, они размывались в вводе полностью, а чай, дождь и прочие неожиданности преследовали мои тетради постоянно, и если гелевая, размываясь, оставляла всё-таки читаемый след написанного текста, будто состояла из растворимых и не растворимых элементов, обычная шариковая не размывалась совсем, почему и сейчас конверты и посылки рекомендуют подписывать именно простой шариковой, а не гелевой ручкой,  то перьевая размывалась мгновенно и полностью, текст после этого прочесть было невозможно, он пропадал навсегда. Причём, так как надавливать на перьевую ручку при письме не нужно, действительно не оставалось даже поверхностного отпечатка текста. Это были те рукописи, которые, быть может, и не горят, но однозначно тонут. Однако, у перьевой ручки было одно важное достоинство, перевешивающее все недостатки. Мой почерк был совсем плох, когда я писал шариковой ручкой, значительно улучшался от гелевой ручки, и становился окончательно хорош только когда я писал перьевой ручкой. Не то, чтобы он становился хорош по абсолютной шкале, но достаточно хорош, чтоб уже оставить его в истории, достаточно хорош, чтоб я почувствовал, что он отражает мою индивидуальность, особенно, когда моя техника письма была в высшей точки своего развития, на старших курсах университета, после нескольких лет активного конспектирования лекций.  С тех пор пара ручек у меня всегда в рюкзачке и карманах, одна в руке, вращаю её между пальцами одной руки, от мизинца к указательному и обратно, не касаясь другой рукой. Когда так делаешь - колпачок мешает, поэтому мне нравятся защёлкивающиеся, как те сверхтонкие, они без колпачка. Разгрызенные колпачки, так часто встречавшиеся среди детей, это всё же лучше чем обкусанные ногти, креативнее, хотя, колпачки все перестали грызть ещё в школе, а ногти некоторые мои институтские коллеги обгрызают  до сих пор. У меня же в универе всегда были колпачки с отломанной клипсой, когда сидишь за столом на лекции или семинаре, только и делаешь, что вертишь в руках ручку. Я прикидывал вероятность, с которой, постоянно мусоля в руках ручку, я через какое-то время отламываю клипсу у колпачка, отломал парочку специально, чтоб оценить прочность клипсы на разлом, результаты были не утешительны, большую часть жизни ручки мне приходилось пользоваться ей в испорченном виде. А ведь ещё были сменные пастики, можно было купить новый сменный пастик, что было много дешевле покупки новой ручки. Однако с появлением разнообразия на рынке письменных принадлежностей пастики стали массово не подходить к ручкам, какие-то слишком длинные, другие короткие, некоторые тонкие и пружинка для защёлкивания проходила через пастик насквозь. Пастик можно было обрезать, вставить спичку, чтоб удлинить, как-нибудь завязать пружинку на верхней части пастика, но результаты таких экспериментов всегда были - не очень. Вроде работало, но плохо. Кроме того, почти ни одна ручка в моей жизни не доживала до полного окончания пастика. Хотя с гелевыми ручками стало проще, пастик в них кончался быстрее, чем в шариковых, но и его было слишком много, ручка терялась раньше. Хотя между её исчезновением и отламыванием пластмассовой клипсы колпачка проходило достаточно много времени и чтоб не ходить с позорной ручкой я приспособился срезать огрызок клипсы ножом для бумаги, очень гладко и ровно, подчистую, так что колпачок превращался в чистенький гладкий колпачок без клипсы. Когда я занялся исследованием морфологии распластанных иммунных клеток морских беспозвоночных, я разработал методику перерисовки клеток с планшета на прозрачные плёнки, а с них при помощи самодельного рисовального аппарата состоящего из коробки накрытой подсвеченным снизу стеклом, на бумагу. Это была довольно долгая и кропотливая работа, с обрисовкой и перерисовкой контуров сотен и тысяч клеток каждого вида, поэтому я искал способ флуоресцентной окраски микропрепаратов, чтоб можно было автоматически получать изображение контура клетки такого же качества, как и обрисованный от руки. Но, честно говоря, мне нравилась моя методика, знаете почему? Впервые в жизни у меня заканчивались гелевые ручки. Я их исписывал с начала до конца одну за другой. Это давало мне ощущение того, что я реально что-то делаю, и довожу работу до конца, я вижу результат этого промежуточного этапа своего труда, выражающийся в закончившихся ручках. Уже работая в институте я заказал на Алиэкспрессе несколько пеналов и заполнил их всем, что обычно бывает в пеналах: разного цвета и калибра гелевыми и капиллярными ручками, корректорами, в одном даже ножницами, карандашами с автоматически выдвигающимися стерженьками и наборами самих стерженьков двух диаметров, а ещё карандашами полностью выточенными из грифеля, россыпью скрепок на дне, на всякий случай, иголками для вытаскивания сим-карт из смартфонов, микро-USB проводками и даже многоразовой пробкой для шампанского, родная то, как вытащишь, уже не влезает назад в бутылку, и забросил туда пару пакетиков блёсток, просто так. Мне нравится, когда всего много, с избытком и запасом, так что, когда кажется, что чего-то не осталось, у тебя всегда есть укромный уголок, из которого ты вытаскиваешь кажущийся нескончаемым запас. К тому же для той скорости, с которой ручки диффундируют и рассеиваются в окружающем пространстве, их должно быть много. И главное - они все должны быть не просто пишущие, а хорошо пишущие, такие, которыми я реально согласен писать. Качеством ручек человек культуры отличается от бытового человека, для которого ручки - редко используемый предмет интерьера. Приносит тебе такой человек стакан битком набитый ручками, а они все не пишут, а если какая пишет, то лучше бы не писала - то самое, древнее еле пишущее толстое шариковое недоразумение. Такие ручки с логотипом мероприятия всё ещё часто дарят на всяких тусовках, школах-конференциях, играх, ассамблеях, это как шоколадное масло, если добавили шоколад, значит основу можно взять самую дешёвую и дерьмовую, шоколад всё скрасит, эти же ручки до сих пор прикручены к стойке всяких общественных учреждений, где надо расписываться и заполнять бумаги, но там в последние годы, как раз всё чаще встречаются хорошие гелевые ручки, встречая каждый раз где-нибудь в банке или на почте хорошую ручку, я по прежнему приятно удивляюсь прикасаясь ей к бумаге, а вот ни на одной конференции нормальной ручки мне так пока что и не дали, только дубово-толсто-шариковые, на выброс. Если взять ручку двумя пальцами за край и плавно, но быстро сделать волнообразные движения вверх-вниз, держа её на уровне глаз, кажется, что ручка изгибается, что ещё с такой ручкой делать.

    Всю жизнь меня сопровождает и другое, более убогое и одновременно творческое явление младшего брата ручки - карандаша. Он был ещё с начала воспоминаний. Убогое потому что это когда-то было самое дешёвое и простое что существовало в продаже, как спички, но те были интереснее. До школы, правда, были ещё цветные карандаши, но они тоже были довольно бесхитростным инструментом самовыражения, рисуя всегда довольно бледно, всегда ломаясь, большинство их, заполняя большие банки, всегда были сломаны, а девочки, увеличивали их яркость постоянно облизывая, смачивая слюнями грифель. У некоторых эта привычка сохранилась до средних классов, и распространилась на облизывание даже того, что не растворялось в слюнях. А ещё они, рисуя, высовывали язык, никогда не понимал почему. Но у простого карандаша, самого простого и дешёвого, всегда было два преимущества: его можно было стереть и он, будучи в душе алмазом, никогда не растворялся не то что в воде, а даже спирте. Хотя, когда начали появляться экзотические японские ручки со странными свойствами, среди них были стираемые, я не поверил, когда увидел, это была революция и полный разрыв шаблонов. На самом деле мы умудрялись стереть и обычный пастик, но надо было очень долго стирать, часами, а то и днями, и это выходило только на плотной глянцевой бумаге, обычная тетрадная бумага стиралась и отслаивалась быстрее ручки. Родители научили меня архитектурному приёму - надпись можно было срезать опасной бритвой, но для этого требовалось мастерство, терпение и опыт, срезать тонкий слой бумаги и не прорезать её насквозь. Важность второго свойства: водо- и спиртонерастворимости я оценил уже в универе, когда оказалось, что биологические коллекции любого типа при сборе "в полях" всегда надо подписывать только карандашом, так они подписанные простым карандашом и хранятся в музейных и научных коллекциях, не размокая, не старясь, не выцветая и ни в чём не растворяясь, такую этикетку можно замочить в закупоренную банку со спиртом или формалином на десятилетия. 

Ещё, конечно, карандашом рисуют, но это уже другое, в чьих-то руках этот атавизм превращается в орудие творчества, когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, но я был всегда так же слаб  в рисовании, как и в математике, я только пишу, причём словами, поэтому для меня карандаш всегда будет эволюционно более древней и примитивной недоручкой. Однако, выросши в семье архитекторов и художников, я всегда знал более творческую сторону карандаша лучше, чем все мои плебейские школьные коллеги. Я был единственный, кто затачивал карандаш правильно, ножом или бритвой делая длинный и тонкий острый грифель,  а не вытачивая куцый пирамидальный кончик в точилке. Всю свою жизнь я видел в заначках родителей и дедушки аристократических, не детских, и не имевших ничего общего со школьными канцпринадлежностями, представителей семейства карандашей, в основном из рода Koh-i-Noor, добытых где-то по блату, других способов что-то достать при коммунистах просто не существовало, также я с детства разбирался в шкале твёрдости карандашей и знал, что простые школьные коммунистические карандаши не очень хорошо рисуют потому, что они сравнительно твёрдые, стандартной твёрдости HB, более же мягкими рисовать гораздо приятнее. Уже здесь, в Новой Зеландии, я купил себе несколько карандашей мягкости 4В - 6В и просто наслаждался прикосновением их к бумаге. Вообще, жизнь в портовом Владивостоке позволяла ещё при коммунизме соприкоснуться с тем, чего никогда не видели дети центральной части России. В каждом классе было несколько детей моряков, которые привозили им из Японии карандаши с резинками на жопках и стирательные резинки разного цвета и форм, даже вкусно пахнущие резинки и ручки с ароматной пастой. Чем они были тогда для детей не понять тем, кто не жил при коммунизме. Сейчас такой опыт возможен разве что у детей какого-нибудь далёкого дикого племени или у ребёнка растущего в застенках подземелья. Пара видов, по сути, одинаковых шариковых ручек, пара простых карандашей, один тип резинок, железный занавес, махина госэкономики и госпроизводства раз в поколение прокручивалась, выдавая какой-то новый продукт, котором, одинаковым, заваливала всю страну и ничего другого мы даже не видели. Не было даже интернета, чтоб увидеть, что в мире существует что-то другое. Есть нелепая теория, что коренные американские индейцы не видели кораблей конкистадоров, потому что в их мире не было подобных форм и эти корабли не были похожи ни на что в их мире. Если б это было так, то и мы бы этих японских резинок просто не увидели. Это было что-то не имевшее даже аналогий в нашем мире. Мы не знали, что человечество способно такое сделать, это были для нас предметы неземной цивилизации. Белая стирательная резинка в форме какой-то японской зверушки и разрисованная под неё, с приделанными бегающими глазками и вкусно пахнущая. Я не был в кругу приближённых одноклассников - обладателей всего этого, поэтому мог видеть это всё только издалека, даже не мог прикоснуться. Эти ластики и карандашики разрывали шаблоны мира рукотворных предметов не только тем, что были ни на что не похожи, но и своей игривостью, несерьёзностью. Я представляю престарелых коммунистов начальников, сверхважных мужиков с большими жопами вылезающих из своих кабинетов, чтоб сделать доклад на партсобрании, тёток в серых платьях на бесконечных ступенях производственной иерархии сидящих в бесконечных отделах, в приёмках, министерствах, комиссиях, через которых годами, а то и десятилетиями должен был проходить новый предмет, принимаемый к производству, и этому предмету предстояло завалить всю страну десятками миллионов продаваемых за бесценок экземпляров, представляю их принимающих к производству такой ластик. Думаю обошлось бы парочкой инфарктов и парочкой выговоров на первой же ступени рассмотрения самой идеи такого продукта. В продаже были резинки только одного вида. Это были резинки в буквальном смысле слова - резиновые, как если вырезать квадратик из покрышки колеса машины, гнущиеся, не рвущиеся, составленные из двух цветов - серосинего и серокрасного, это были не чистые цвета, а как-бы прокрашенная резина. Когда-то я пробовал их разорвать по границе цветов и даже разрезать, но похоже это был двуцветный монолит. Японские резинки были из совсем другого материала, из того же, из которого делают большинство резинок сейчас - белые, ломающиеся, они стирали намного лучше, были мягче и нежнее, поэтому катышков образующихся при стирании карандаша у них было больше. Русские резинки со временем дубели и стирать ими становилось совсем не возможно. Белые японские и корейские, которыми я пользовался уже в универе, при стирании карандаша пачкались сами, пачкались и русские, но для них это было не важно по статусу, такие и должны быть грязными, у японских же я пальцами оттирал, снимая катышками грязный слой, запачкавшиеся места, чтоб даже стирающая часть резинки оставалась белоснежной. Когда же в продаже появились первые импортные карандаши, с веселой раскраской, лакированные и с резинкой на жопке, очередь в канцтовары растягивалась на улице на десятки метров, люди стояли в очереди весь день, занимая её до открытия магазина, в руки давали по одной упаковке из двенадцати карандашей, покупать меньше одной упаковки тогда, конечно, никому не приходило в голову. Карандаши в разных упаковках были с разными рисунками маленьких собачек, кошечек и других зверушек в японском стиле. Дети сразу же стали собирать коллекции из карандашей с разными рисунками. И главное запах, краска и лак этих новых карандашей пахли уникально. Невиданным, разрывающим шаблоны известного мира, был не только вид, но и запах. Этот запах я узнаю сразу, не важно сколько времени прошло. Тогда я был ближе всего к тому чтоб использовать карандаши, как инструмент творчества. Ничто так не сподвигало к творчеству, как эти карандаши, разрывающие границы с рождения одинакового штампованного серого мира. Если такие карандаши могут существовать, то может существовать и то, что я могу ими сотворить. Кстати, у родителей были ещё необычные карандаши, помимо Кохиноров, несколько расширявших мои границы восприятия, например большой толстый алюминиевый автоматический карандаш, подобный современным автоматическим, со сменными стерженьками, такие стерженьки на 0,5мм, точнее их коротенькие обломки, я видел в руках сверстников, имевших доступ к папам морякам, но не знал, что они для автоматических карандашей, только родительский карандаш был огромный, со стержнем толщиной с реальный стержень простого карандаша, а возможно и толще, но такие необычные карандашные создания всё-таки были профессиональными предметами художественного творчества, а я не был художником. Между прочим, я один раз тоже смог удивить класс своей старательной резинкой. Родители где-то достали несколько профессиональных архитектурных ластиков. Они были по текстуре скорее больше похожи на русские, чем на японские, не рвущая резинка, но они были необычны тем, что были просто огромны. Десяти сантиметровый кирпич с большой надписью Architecture выгравированной наискосок выступающими буквами на лицевой стороне.  Такой в сифу не поиграешь, убьёшь. Вот я и ходил с такой, чтоб возыметь хотя бы след социально воспринимаемой индивидуальности.